Город перешел в парк. И парк как обрубили какие-то постройки, гаражи, склады. Улица превратилась в загородное шоссе. Поля, кустарники, огороды…

— Куда мы едем? — не выдержала Тамара.

Саша приложил палец к губам — она поняла, что лучше молчать.

Поля, кустарники и огороды кончились — пошли дачи. Из-за скорости и малого обзора Тамара не могла понять, какой поселок миновали. Шоссе вбежало в лес, и сосны заметались в свете фар. Машина на скорости проскочила железнодорожный переезд и свернула на проселочную дорогу.

Несколько дач стояло на краю оврага. Саша приказал себе:

— Стоп!

Машина остановилась, и они вышли. Безмолвие с темнотой как бы приняли их в себя. Они пошли по узкой заросшей улочке. Под ногами желтел песок и шуршала трава. Гроздья незрелой черноплодки задевали лицо. Окна светились только в двух домиках. Улочка оборвалась так же неожиданно, как и началась. Они подошли к последнему домику, стоявшему на краю оврага.

— Томик, этот дом мне надо обыскать.

— Зачем?

— Есть сигнал, что хозяин торгует оружием.

— Почему ты один?

— Томик, я вооружен.

— Но почему… ночью?

— Днем здесь бывает хозяин.

В слаболунном свете она видела острые и тонкие поля шляпы, острый нос и острый подбородок — в лице что-то от большой птицы, от орла. Саша протянул ей какой-то предмет. Она удивилась:

— Что это?

— Камень. Если кого увидишь или услышишь, швырни его в стену. Да не дрожи, я тут уже второй раз.

Он открыл калитку, поднялся на крыльцо, повозился и вошел в дом. Тамара вглядывалась в улицу, привыкая к темноте. Не темнота, не чернота, а желтизна — желтый песок и желтая луна.

Кажется, это зовется «стоять на стреме». Ни людей, ни шорохов. Она повернулась спиной к дому…

Тот стоял не на краю оврага, а на краю громадной воронки, на краю песчаного карьера, на дне которого блестела водица, как остекленевший гигантский глаз. Черные сосны готовы были съехать по склону вниз — уже кривые корни висят над обрывом; и валуны готовы, притаившись, как дикие звери. Земля разверзлась, другая планета… Жутко…

На плечо опустилась из ниоткуда рука; Тамара вздрогнула и уронила камень. Саша усмехнулся — его лицо было из желтой резины.

— Все, на этот раз грузанулся.

Они пошли к машине. Там он посадил ее на заднее сиденье, включил в салоне слабенький свет, дал подержать кейс и отлучился в кустики. И Тамара не удержалась, тем более что замки поддались легко, как клавиши пианино, — от крыла кейс…

Она ожидала увидеть все, что угодно: оружие, деньги, наркотики, драгоценности… То, что лежало в чемоданчике, не имело объяснения и не укладывалось в сознание.

Прислали новый кадр, лейтенанта. Работу знает только по милицейским сериалам да по стажировке. Но майора смущало не это — обкатается. Вот внешний вид… Открытое белое лицо, на котором безмятежно-распахнутые голубые глаза, словно он пришел не в уголовный розыск, а в кукольный театр; светлые, но ворсистые бровки; ядрена-матрена, прямо-таки алые губки, которые как бы выглядывают из белокурых кудрей, висящих на ушах крупными кольцами.

— Я не гомик, — усмехнулся лейтенант.

— Правильно, и я вот сижу и думаю: нет, этот парень не гомик.

— По национальности белорус.

— Конечно, и я подумал! Владимир Чадович, белорус.

По белому лицу нового оперативника пошли легкие алые разводы. Леденцов гмыкнул: и это хорошо, значит, парень волнуется — живой, значит. Стрелять, драться, следить и писать рапорта его научили. Научили служить в милиции. А сумели ли втолковать, что он вливается в братство, повязанное дружбой, кровью, безоглядной работой и безденежьем?

— Лейтенант, у тебя перстень на пальце… Это хорошо.

— Почему?

— Капитан Оладько во время перестрелки прикрыл голову рукой… Пуля застряла в массивном перстне.

— Ну, это случайность.

— А вот пример не случайности: капитан Лобов прижался к бандиту, принял на себя автоматную очередь и спас идущих за ним оперативников.

Леденцов видел, что парень не улавливает конечной цели разговора. Да ее, в сущности, и не было: пугать трудностями уже аттестованного сотрудника поздновато.

— Женат?

— Никак нет.

— Хорошо.

— Почему?

— Я тоже не женат. Ты, случаем, не по стопам пошел?

— По чьим?

— Родители не из милицейских?

— Врачи.

— А моего деда, работника утро, в двадцатых годах премировали двумя кожаными креслами.

— Прикольно, — усмехнулся оперативник.

— Нет, лейтенант, не прикольно: кресла дали, чтобы он сшил себе кожаную куртку.

Леденцов понимал, что говорит не о том и не так. Надо бы рассказать о судьбе Фокина, молодого и веселого оперативника, раскрывшего не одно преступление. Есть дела глухие, безмотивные, без единой зацепки: труп на пустой ночной улице. Фокин злодея вычислил: в квартале от трупа блатные играли в карты — кто проиграет, тот выйдет на улицу и убьет первого встречного. Но как-то Фокин нарвался на пьяную ватагу, был избит и попал в больницу. Вернулся сам не свой: мрачный, злой, не признающий никаких законов и кодексов. Дело кончилось судом — Фокин застрелил двух бандитских «шестерок».