— Зигзаг тебе известный: с пансионата не отлучаться и людям не показываться, поскольку ты гражданин Чумидзе.

Был у него дружок по имени Чума: мало того, что идиот, да еще и педик. Тетя этого педика умерла и оставила ему, педику, загородный коттедж.

— Вася, и не вздумай пойти к Витальичу: он без приглашения не принимает.

А Сонька, общественная миска, с головой, набитой цацками, вышла замуж за персидского хана и теперь разъезжает на белом верблюде.

— Григорий, этот Витальич живет лучше тебя: как прыщ на заднице.

— Торговать раритетами выгоднее, чем взять обменник.

На кухне было полно посуды, но они ели-пили привычным образом: из консервных банок, руками, с бумажек, из стаканов. Голливуд пил коньяк, но больше обычного. Челнок осмотрел кухню. Сильнее всего удивила плита, и особенно духовка, или какая-то жаровня: свинью можно целиком запечь.

— Житуха, как у мясника брюхо, — заключил Челнок.

— Об этом ли я мечтаю? — усмехнулся Голливуд.

— А об чем?

— На испанском курорте «Коста-Бланка» самый длинный песчаный пляж, на котором жизнь кипит всю ночь.

— Чего делают-то?

— В Баден-Бадене алкоголиков считают больными и утром выдают пятнадцать марок.

— На опохмелку, значит?

— А на Самоа пьют только пальмовую водку.

— Гриша, это ты все про что?

Челнок уважительно смотрел на товарища. Профессор, в натуре. Если его лицо что и портило, так лишь непрерывно-перекрестные морщинки, значение которых Гриша ему давно растолковал. Они, эти кожистые бороздки, говорили о силе личности, которая даже не болеет. Жизненная нестыковка: Витальич, жирная пельменина, у которого долларов, что у дурака махорки, командует самим Голливудом. На хрена такой прикол?

— Вася, а ты о чем мечтаешь?

Челнок вопроса сразу не понял, поэтому налил полстакана водки, медленно выпил и закусил шпротинкой, изловив ее в банке за хвост.

— Когда о чем.

— То есть?

— Когда о пожрать, когда о выпить, когда о бабе, ну, и о выпить.

— И все?

— Главное, чтобы не попасть на шконку.

— Васек, а о чем-нибудь романтичном? Например, заиметь первоначальный капитал?

— Зачем? Пропью.

Голливуд со стаканом в руке подошел к окну, опоясывающему всю стену. Гладь озерца не блестела, а туманилась, словно вода в нем была горячей. Сухая осень: березки на берегу пожелтели и даже зеленые листья осыпаются.

— Желаешь чего-нибудь сильно, до зуда кожи? — поставил Голливуд вопрос иначе.

— Чего зудеть…

— Тогда зачем живешь?

— Все живут.

— Челнок, крысы поедают своих детей, если те рождаются уродами.

— Намекаешь, что я похож не крысу?

Голливуд хохотнул, чуть не расплескав коньяк. На всякий случай хохотнул и Челнок.

— Вася, я хочу сказать, как природа беспокоится о продлении жизни. А тебе жизнь вроде бы и не нужна.

— Когда есть бабки, то нужна.

— Васек, наркотики, СПИД… А не освобождается ли природа таким образом от балласта?..

— Какого балласта?

— Людей, не ценящих жизнь. Ты хоть смерти-то боишься? Челнок задумался надолго и всерьез: так ведь и вопрос был задан не пустяковый. Даже водку не выпил, грея стакан в руке. Откашлявшись, как перед докладом или перед важным заявлением, он заговорил:

— Андреич, смотря какое житье после смерти.

— Ты про загробную?

— Нет.

— А про какую же?

— Которая на земле после смерти.

Голливуд усмехнулся, пригубил коньяк и разговор оборвал, поскольку Васек пьянел скоро и начинал молоть несуразицу. Но напарника тема задела. Посопев своим коротким носом, Челнок поделился, видимо, тайным:

— Крестьянин в Америке завещал похоронить себя рядом со своим домом, но не в могиле, а в бетонном бункере…

— Ну и что?

— А в рот ему вставили трубочку и вывели наружу. Приятели в гости приходят и покойному рюмашку через трубочку вливают. И жизнь его продолжается.

— А без алкоголя жизни нет?

— Неужели кофей сосать?..

— То-то ты, Васек, ходишь, как покойник.

— Андреич, у тебя походка тоже костыльная.

Взгляд Челнока нарвался на синий огонь. Огонь других глаз, на шрам покрасневший-посиневший, на бородку, ставшую проволочной, на побелевшие морщины-бороздки…

— Андреич, да я так, к слову…

— Живи здесь тихо, как гриб в земле. На днях привезу мумию.

Челнок кивнул сильно и с чувством, как лошадь на водопое.

42