Вот подошла очередь предпоследней пары; незнакомые Быстрову мужчина и женщина, развернулись к Анцыбалову спинами и, склонившись в почтительном полупоклоне, стали пятиться к трону. Не дойдя шагов двух, они задули свечи, развернулись и, проделав оставшийся путь на коленях, одновременно приникли к заду Антипа Анафидовича.

— А! Неофит Быстров! — раздался густой голос. — Пускай подойдет один.

Андрей растерянно заморгал: он готов был поклясться, что с ним сейчас говорила сама задница; он вполне явственно различал пару налитых кровью глаз на толстых ляжках и ритмичное, в такт произносимым словам, сокращение сфинктера.

— Давай, сынок, — дружески похлопал его, а скорее, подтолкнул в спину Ликантропов, — у тебя все получится.

— Это большая честь, — поддержала его Мария, — неслыханная привилегия!

На негнущихся ногах, словно во сне, сделал он несколько шагов, задул свечу и обернулся. Два выпуклых круглых ока уставились на него со шек-яго-диц. Неожиданно зад Анцыбалова заговорщически подмигнул Андрею одним глазом и призывно чмокнул анусом! «Господи ты. Боже мой!», — пробормотал Быстров и обреченно склонился для поцелуя.

Струя удушливо-вонючего газа ударила ему в лицо; дыхание у него сперло, голова закружилась, и он хлопнулся лбом об пол…

— Фу! Противный кролик! Ты выпивал перед нашей помолвкой?

Андрей Быстров с трудом разлепил веки, потряс головой и огляделся в испуге: он полулежал в кресле, в своей квартире; в руке у него был пустой стакан из-под виски.

— Немедленно вставай, уже девятнадцать десять! — скомандовала стоявшая над ним Мария.

— Господи, Машунчик, — простонал он, выбираясь из кресла, — какой кошмар мне приснился, если бы ты только знала!

— Пить, спрашиваю, было обязательно?

— Да я один глоток, — отмахнулся Андрей, отчаянно протирая глаза и потягиваясь.

— Тогда пошли — машина у подъезда.

— Айн момент, только пиджак надену. — И, почувствовав неприятный вкус во рту, добавил: — И зубы почищу.

Когда он вставал, с колен его на пол соскользнула раскрытая книга. Подняв ее, он прочитал на обложке: Н. Реми, «Демонолатрия». Секунду он смотрел на книжку, хмурясь и о чем-то размышляя. Потом с облегчением рассмеялся. Ну, теперь все ясно! Ох уж эти бумагомараки, фантазеры хреновы, кому хочешь мозги запудрят. «Идущих вместе» на них нет. Покачал головой и швырнул книгу за диван.

В ванной, чистя зубы и наблюдая себя в зеркале, он испытал моментальное чувство дежа вю: дверь в коридор была открыта, и зеркальный стенной шкаф позволял ему видеть себя со спины, одновременно умножая его отражения и уводя их куда-то в дурную бесконечность.

— Поторопись, кролик, — крикнула ему из комнаты Маша, — по дороге мне еще надо рассказать тебе кое-что очень, очень важное.

Юрий САМОЙЛОВ

НЕЙТРАЛЬНАЯ ЗОНА

Я встретил этого человека в дальневосточном портовом городе. Он подошел к моему столику в жуткой забегаловке под названием «Весна», куда я, человек командированный, заскочил по незнанию местной ситуации перекусить. Было раннее утро, гостиничный буфет еще не открывали, и мне ничего другого не оставалось, как поискать чего-нибудь съестного на стороне. Так я, увидев вывеску первого же попавшегося на глаза кафетерия, оказался в «Весне». Откуда мне было знать, что по утрам, прежде чем разбрестись по всему городу, здесь собираются все отбросы местного общества — портовые проститутки, безработные рыбаки со списанных в металлолом кораблей (за последние три года из-за хронической нехватки средств на эксплуатацию местным рыболовецким колхозам пришлось перегнать в металлолом чуть ли не каждый пятый сейнер), окончательно спившиеся бомжи со всего дальневосточного побережья, начиная от Магадана и кончая Владивостоком. Каждую осень и зиму эти перелетные «птахи» кучкуются здесь, благодаря сравнительно мягкому климату и постоянному присутствию иностранцев, у которых можно, если повезет, выклянчить пару-тройку долларов на пропой души.

Он подошел к моему столику и молча стал глядеть на меня. Незнакомец был одет в драный матросский бушлат, небрит и — я видел это по его глазам — элементарно голоден. Но, в отличие от разнузданно галдящей и пробавляющейся на опохмелку красным вином всей прочей публики, он просто молчал и смотрел на меня, пожалуй, единственного более или менее прилично выглядевшего человека.

Кормить, а тем более поить его у меня не было никакой охоты. Но чувствовалось что-то во взгляде этого человека такое, что не позволило мне отогнать его от стола.

— Ладно, — сказал я. — Закажи себе стакан вина. Так и быть, я плачу.

Когда он поднял руку, чтобы подозвать некое существо неопределенного пола и возраста, сновавшее между столиками и называвшееся официанткой, его бушлат слегка распахнулся. Под ним была простая матросская тельняшка, и ничего более. Но на ней, на этой тельняшке, я увидел две орденские планки — итого шесть орденов.

— Слушай, — сказал он, когда принесли стакан красного и две сосиски с ломтем серого хлеба, — стандартный здесь, как я понял, завтрак. — У меня сегодня особенный день. Сегодня ровно четыре года, как я перестал быть человеком. И сегодня я должен пить по-черному, чтобы как-нибудь этот день пережить. Ты угостил меня, ну так слушай, как все это было…