— Откровенно говоря, кое-кто полагает, что к ее гибели имеет отношение Тропинин, — сказал Мулько, твердо глядя в глаза Золотову.

Тот отрицательно покачал головой.

— Будь к этому причастен Юрий Михайлович, от меня вы не услышали бы и слова правды. А посему ваш визит теряет всякий смысл. Понимаете, это в зрелом возрасте мы имеем права выбирать себе друзей. Сначала мы присматриваемся к человеку, оцениваем все его достоинства и недостатки и только потом принимаем решение называть его другом или поостеречься. А если уж назвался груздем, сами понимаете, приходится лезть в кузов, потому что в случае с дружбой — это закон. И неважно, в каком мы находимся возрасте: младенческом или предпенсионном. В детстве же другом можно назвать первого встречного, который подарил тебе жвачку, но тем не менее дружбу с этим человеком придется беречь. Вы думаете я в восторге от Тропинина? Да я его иногда собственными руками убить готов, но… он мне друг, и этим все сказано.

— Давно вы дружите?

— Тридцать с небольшим.

— И он разделяет ваши взгляды относительно дружбы?

— Я не спрашивал. То, что я вам сейчас сказал, — моя личная жизненная позиция. А до остальных людей мне, честно говоря, дела нет. Пусть живут как знают.

— Не боитесь, что такая жизненная позиция в конечном итоге обернется какой-нибудь неприятностью, если вообще не трагедией?

— Нет, не боюсь. Я по складу характера фаталист, а значит, что на роду написано, так пусть тому и быть.

— Позвольте задать вам слегка некорректный вопрос?

Золотов кивнул.

— Как вы начинали?

— Вы имеете в виду мои криминальные похождения? С афер со сберегательными книжками. — И, глядя на легкое недоумение Мулько, Золотов пояснил: — Нет, пенсионеров мы не обирали. Схема была такая: на сберегательных книжках совершенно отсутствовали порядковые номера. Их почему-то вообще там не было. На титульном листе проставлялись только номер сберкассы и номер счета вкладчика. У нас существовал канал, по которому мы получали чистые книжки, а также имелись люди, снабжавшие нас поддельными штампами. В строку «фамилия владельца» мы вносили запись, что документ оформлен на предъявителя, проставляли сумму вклада порядка десяти-пятнадцати тысяч, шли на авторынок и покупали там автомобиль. А когда кинутый нами бедолага заявлялся в сберкассу, чтобы снять деньги со счета, там разводили руками и отвечали, что такого счета либо не существует вовсе, либо оформлен он не на предъявителя, а на вполне конкретное лицо. Мужик, разумеется, сразу в милицию: «Помогите». А там тоже разводят руками, потому что невозможно определить источник происхождения сберкнижки: порядковый номер-то тю-тю. Дела, конечно, возбуждались, да где нас найдешь, если работа велась через подставных лиц. Что мы делали потом с машинами, догадаться нетрудно. Конечно же, продавали по более дешевой цене, чтобы ускорить процесс, а потом все повторялось снова. В те годы люди с легкостью соглашались на такой вид оплаты, потому что в Советском Союзе обывателю и в голову не могло прийти, что подобный способ мошенничества возможен в принципе. Ну, а мы этим с удовольствием пользовались, и то были мои первые шаги по извилистой дорожке неправедной жизни.

— Зато, я смотрю, жизнь-то удалась, — усмехнулся Мулько.

— А что в вашем понимании вообще означает выражение «жизнь удалась»? Ведь пьянчужка, валяющийся под забором, тоже в тот момент думает, что жизнь у него удалась. Он налил в глаза водки, и он счастлив лежать под этим забором, потому как он знает, что завтра у него будет этот же забор. Я, знаете ли, совершенно согласен с девизом, висевшим на вратах «Бухенвальда». Этот девиз гласил: «Каждому свое». Кому-то — могила, кому-то — голод, кому-то — жизнь просто сытая, кому-то — неизмеримо богатая. Мне, к примеру, нужны только деньги, потому что с их помощью я могу получить большую власть, а власть в свою очередь принесет мне еще больше денег. И этот круговорот может продолжаться до бесконечности.

— Вы что-то уж слишком разоткровенничались передо мной, — сказал Мулько.

— А почему бы и нет с хорошим-то человеком? — Золотов хитровато прищурился. — Тем более я знаю, что микрофонов на вас нет. Я знал это еще тогда, когда в первый раз увидел вас в приемной.

— А вы неплохо экипированы. Значит, в приемной у вас установлены сенсоры? Забавно. — Мулько поднялся. — Будем прощаться, Геннадий Евгеньевич? — молвил он, протягивая руку бандиту.

Именно прощаться, Александр Иванович, — Золотов улыбнулся, отвечая на рукопожатие. — Ведь, как сказал один талантливый человек: «…И каждый раз на век прощайтесь, когда уходите на миг». Не помните, кто?

— Если мне не изменяет память, это сказал Женя Лукашин из «Иронии судьбы…». Да-да, именно Женя Лукашин… Всего вам наилучшего.

Мулько повернулся и размеренным шагом вышел из кабинета. Он хотел полюбопытствовать, что же это нынче за бандиты пошли с претензией на дворянство — он такого бандита увидел. Майор с самого начала был уверен, что никаких сведений здесь не получит. И вовсе не его осведомленность о трогательной дружбе Золотова с Тропининым являлась виной тому…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Снова элитный дом в престижном районе, уютный холл, сверкающий чистотой, и тот же подтянутый охранник, с которым Мулько, как и накануне, перекинулся всего несколькими словами. Выяснив, что особа, интересующая майора, никуда сегодня не выходила, Мулько кивком головы поблагодарил охранника и направился к скоростному лифту.

Выйдя на площадку пятого этажа, он остановился у знакомой двери, один раз коротко позвонил. Не дождавшись ответа, повторил попытку, но опять безрезультатно. В конце концов Мулько полностью утопил кнопку звонка и не отпускал ее, по меньшей мере, секунд десять. Эта попытка также ни к чему не привела.

Майор взялся за ручку двери, слабо потянул ее на себя и нисколько не удивился, когда дверь поддалась. Он вошел и замер, вслушиваясь в тиканье часов в прихожей, но кроме равнодушного бега времени не услышал ничего. Мулько постоял так совсем недолго, а затем принялся осматривать жилище.

Шикарная квартира представляла собой совершенный бедлам. Мебель была перевернута, матрасы и подушки вспороты, вещи, присыпанные слоем пуха, разбросаны по полу во всех комнатах.

Лилю майор нашел в спальне. Она в неестественной позе, с прикованными к батарее руками, лежала на полу у подоконника. Вся ее одежда состояла из полупрозрачных розовых трусиков. Одного взгляда Мулько хватило, чтобы определить, что мертва она уже несколько часов и что прежде, чем умереть, женщине пришлось вынести нечеловеческие страдания.