Положив на траву шестнадцать хризантем, я некоторое время молча разглядывала его, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что теперь это — Гришка. Ни лица, ни смеха.

— Он был твоим другом? — оставшийся за оградой на узкой дорожке Саша спросил, дав мне достаточно времени, чтобы подумать об этом, но не проваливаться слишком глубоко.

В этот момент я от души порадовалась тому, что догадалась позвать его с собой.

— Да, в каком-то смысле был. Мы оба любили историю. Максим Вячеславович пришёл в школу, когда очень нуждался в деньгах, но он не умеет делать свою работу плохо. Он любит свою науку, и заразил этой любовью нас. Меня и Гришку.

Я развернулась, бросила на него короткий взгляд, а потом кивком указала на остальные надгробия:

— Видишь, как? Тут были похоронены Гришкины бабушка и дедушка. Потом погибла старшая сестра. Связалась с каким-то уродом, который прикончил её из ревности. Он, конечно, сел, но никому не стало легче. Гришка тогда её нашёл. Первым не выдержал отец. Потом мать. В одиннадцатом классе он уже остался один. Максим Вячеславович тогда дёргал за все возможные ниточки. Гришке оставалось восемь месяцев до совершеннолетия. Захаров добился, чтобы он переехал на это время к нему, а не в детдом.

Дыхание перехватило от воспоминаний, потому что теперь, с точки зрения взрослой женщины, а не девчонки, я видела случившееся совсем иначе.

— При всём этом он был хорошим. Весёлым. Сильным. Когда я расстраивалась или злилась… когда меня травили за отчима, показывал мне куропатку, чтобы я засмеялась. Оказывается, он так и не бросил историю. Краеведческий музей, Выставочный центр…

В горле начал сворачиваться предательский ком, и я задрала голову, чтобы смотреть на дерево, а не на каменный столбик.

— Несправедливо.

— Да. У него должна была быть хорошая жизнь.

Саша сказал это тихо, просто, без фальшивого, вымученного сочувствия.

Как будто что-то знал.

Как будто искренне сожалел Гришке.

— Как он погиб?

Вопрос звучал именно так: не «От чего он умер?», а «Как он погиб?».

Я слишком резко выдохнула, опуская голову:

— Разбился…

У Гришки и правда должна была быть хорошая жизнь, насыщенная, интересная. У него все для этого было: молодость, ум, талант, упорство.

Голос прервался, но уже не от нахлынувших эмоций, а потому что справа мне померещилось движение.

Участок Степановых располагался в старой части кладбища, людей здесь было мало, а утром в будний день так вообще никого.

Никаких кустов и веток, которые могли бы качнуться на ветру, тоже не наблюдалось.

Однако я совершенно точно видела…

Посмотрев направо, я так и не смогла уловить ничего конкретного, зато возникло отчётливое ощущение ввинтившегося в затылок взгляда.

Стараясь отделаться от него, я хотела ещё раз взглянуть на Гришкин обелиск и сказать Саше, что мы можем уходить, но даже не завопила, а просто онемела, зацепившись взглядом за фотографию старушки на соседней могиле.

Там, за двумя оградами, стоял не памятник, а покосившийся, едва видный за высокой травой металлический крест, на котором сохранилась выцветшая фотография. Обычная пожилая женщина в тёмном платке.

Я видела, как она повернула голову, уставилась прямо на меня.

Слева, немного впереди, тоже зашелестело, и, едва не подскочив на месте, я встретилась глазами с худым мужчиной с усами, умершим, если верить табличке, в 1973 году.

Принятый мной за ветер гул начал нарастать, становиться плотнее. Мне даже померещились в нём отдельные голоса.

Отдай…

— Вика? — Саша дотянулся через ограду, взял меня за плечо и слегка встряхнул, вынуждая смотреть себе в лицо, а не по сторонам. — Что такое?

Я не знала, что ему ответить. Не понимала, как сказать, чтобы не выставить себя сумасшедшей.

В другом ряду за его спиной между могилами прошла тёмная тень, — женщина в длинном платье с кружевными манжетами.

Нужно было…

Я зажмурилась, тут же открыла глаза, надеясь, что видение исчезнет.

Отда-а-ай…

Оставь нам!..

Саша перегнулся через ограду сильнее, приближаясь ко мне, продолжая удерживать взгляд.

— Смотрят?

Он спросил тихо, серьёзно, спокойно.

Без смеха или подчёркнутой озабоченности, с которой нередко говорят с безумцами.

Он знал.

Я закивала, из последних сил сдерживалась от того, чтобы трусливо в него вцепиться.