Я же присела на тумбу для обуви и наконец посмотрела на телефон.

Пусто. Сообщений от Саши не было.

— Да где же ты?..

Прошедший было в сторону кухни Дима вернулся, остановился рядом со мной и тоже посмотрел на телефон.

— С ним всё в порядке. Разве ты не чувствуешь?

В его тоне было столько уверенности и вместе с тем осторожного недоумения, что я невольно улыбнулась в ответ:

— Нет.

Усмешка вышла короткой и горькой, но Димка как-то неожиданно по-взрослому пожал плечами, увидев её:

— Ничего, научишься. Когда начнёте жить нормально.

Он забрал у меня мобильный, и этот нехитрый жест поразительным образом привёл в чувство, заставил подняться и снять куртку.

— Что значит «нормально»?

— Ну… Как могут жить мужчина и женщина, — он всё-таки запнулся и отвел взгляд, но тут же тряхнул головой. — Пить хочется. Как думаешь, ничего, если чаю возьмём?

И в развороте его плеч, и в голосе по-прежнему слышалось такое же не по годам взрослое напряжение. Страх за Богатырёва. Растерянность, быть может.

Знал ли он?

Выходило, что нет.

«Мы быстро взрослеем… »

Скинув обувь, я сделала глубокий вдох.

— Знаешь, что… Давай поедим. Максим Вячеславович разрешил пользоваться холодильником.

Это была в большей степени попытка успокоить его, хотя и заведомо провальная. Мы оба это понимали, но Димка посмотрел на меня и вдруг сделал попытку улыбнуться:

— Приготовишь? Мне не хочется, но когда они вернутся, ужин точно понадобится.

Сказанное вполне осознанно «они» резануло слух, но переспрашивать я не стала. Слишком много ещё было такого, что я просто не могла понять, а он воспринимал настолько естественно. Должно быть, потому что это и было его жизнью. И рассудительность его была ничем иным, как спокойствием парня, точно знающего, что детдом — это лишь этап. Период, который нужно пережить и остаться целым морально и физически, чтобы после забыть, как страшный сон, и двинуться дальше.

В холодильнике нашлась кастрюлька с заботливо почищенной к нашему приходу картошкой, а в морозилке — мясо. Подумав немного, я сунула его под теплую воду размораживаться.

Если Захарову в самом деле удастся выцарапать Геннадия у врачей…

Воспоминание о том, как сверкнул на солнце его кастет отдалось волной стылого холода по спине. Добропорядочному директору Выставочного центра не полагалось носить при себе подобное. Максимум, что он мог иметь в кармане для самозащиты — перцовый баллончик. И если на место приехала полиция, объясняться с ними…

Тряхнув головой, я отогнала от себя эту мысль. Даже если у Богатырева не все было предусмотрено, Саша наверняка сможет…

Разумеется, если вообще вернется.

Понимая, что готова позорно завыть от неизвестности и несвойственной мне беспомощности, я развернулась к Димке, но его в кухне не оказалось.

Мальчик явно пошел исследовать чужую квартиру, и, памятуя о том, как отреагировал на него Максим Вячеславович, я выключила воду и, стараясь ступать неслышно, отправилась на поиски.

Дима обнаружился буквально за стеной, в гостиной. Стоя перед антикварным круглым столиком, он держал в руках фотографию в деревянной рамке.

— Это его семья, да?

Он не обернулся, но обратился ко мне негромко, точно зная, что я рядом.

Подойдя ближе, я взглянула на снимок в его руках. На нем был сам Захаров, хотя и порядком моложе, красивая женщина с коротко остриженными светлыми волосами и широко улыбающаяся девушка.

— Да. Жена и дочь.

— Где они сейчас? — не выпуская фотографию из рук, Димка поднял лицо, и я растерялась.

Семья была для Захарова всем. Он души не чаял в своей Людмиле, в цветочном магазинчике рядом со школой его знали как постоянного клиента. Катя, хоть и училась в гимназии, приходила к нему просто так, если заканчивала раньше.

— Наверное, на даче. Катя уже взрослая, могла уехать из города. Кажется, она мечтала поступить в Питер.

Пожав плечами, он поставил снимок, подумал и сел на край дивана:

— А я не хочу уезжать. Думаешь, это нормально?

Вопрос получился странным, почти философским, и отшутиться не вышло бы при всем желании.

— А почему нет?

Я присела рядом, и Димка тут же развернулся ко мне:

— Все хотят уехать из Старолесска, кого ни спроси. Ты вот уехала.

В его тоне не было упрека, скорее, желание понять. Он знал в теории, но не мог прочувствовать, как можно всерьез хотеть оставить этот город.

На это можно было отвечать только правду, и теперь плечами пожала уже я:

— Меня здесь ничего не держало. Мама и отчим хотели уехать к нему на родину, но ждали, пока я закончу школу. Пытались избавить меня от стресса, связанного с переездом и новой страной. Но на самом деле… — пришлось сделать еще один вдох, потому что дальнейшее я не любила вспоминать даже наедине с собой. — Здесь не было ничего хорошего. В школе я была вечной девочкой для битья…