Просто такие же жители Старолесска, как и все остальные.

Перед тем, как отправиться в «Лагуну», я завернула в магазин электроники и купила еще один диктофон. В предложенных обстоятельствах даже самая надежная и проверенная техника могла выйти из строя, а я хотела подстраховаться.

Димка возможности съездить в Выставочный центр обрадовался. Светлана проводила нас до машины, и, хотя она оставалась все такой же полупрозрачной, крови на ней стало еще меньше.

Более того, я вынуждена была признать, что менялось и выражение самого ее лица. У тех, кто пытался забрать у меня кинжал возле кладбища, лица были мертвыми, как им и полагалось. На них не читались чувства, в пустых глазах не мелькали искорки осмысленности.

Эмоции Светы были скупыми, как будто не могли проявиться в полную силу, и все же что-то в ней изменилось, стоило мне рассказать о Наталье и о том, что под давлением Саши она согласилась переехать к Туманову.

Пересекая двор новая хозяйка этой гостиницы выглядела… Нет, не живее, но энергичнее точно. Я по-прежнему не слышала ее, но по общему фону казалось, что готовность неотступно следовать за мальчиком и беречь его сменилась в ней жаждой действия и борьбы.

Мог ли таким образом сказаться тот факт, что Саша сегодня занимался её похоронами?

Я оставила это на потом, решив, что спрошу его вечером.

Войдя в Выставочный центр, Димка повёл себя как обычный ребёнок — одновременно оживился и притих, завороженный строгой тишиной и приглушённый запахом пыли.

По пути к директорскому кабинету навстречу нам попалась Юлька, бледная и чем-то озабоченная, но, увидев моего спутника, она разулыбалась.

Дима тут же получил приглашение на чай и в хранилище, если пообещает вести себя хорошо и быть аккуратным, но, к моему огромному удивлению, он отказался. Вместо того, чтобы воспользоваться возможностью заглянуть в святая святых, он захотел пойти со мной, и я испытала облегчение, почти смывшее горечь прошедшего утра.

Его появление, разумеется, вызвало в Юльке любопытство, и моего небрежного «сын знакомой, за которым понадобилось присмотреть» ей явно было недостаточно.

Впрочем, беспокоило меня не опасение, что пацан болтнет лишнее. В нем я как раз не сомневалась.

Однако оставить его одного, без присмотра, представлялось немыслимым. И, если быть с собой честной, совсем не потому, что он был нашим главным и единственным, по сути, шансом на спасение этого проклятого города. Я банально боялась его потерять.

Не представляя, как отреагирует на его присутствие Богатырёв, я на всякий случай приготовилась объяснять, что совесть не позволит мне оставить мальчика без присмотра, но Геннадий, как ни странно, воспринял наше совместное появление, как должное.

Выдав Димке чай, вазу с конфетами и несколько альбомов, он полностью переключился на меня.

Свои показания он действительно написал от руки, да ещё и в двух экземплярах.

В попытке перестраховаться, запись нашего разговора я вела сразу на три устройства: свой диктофон, тот, что купила по пути, и на встроенный в телефон. Уловив идею, господин директор выложил на стол и свой мобильник, чем окончательно углубил моё к себе уважение.

Беседа заняла больше часа. Сначала он рассказывал, потом я начала задавать вопросы. Мы не касались пропавшего из фондов кинжала, словно его и не было вовсе, но всё остальное оставляло за Богатыревым право в случае глобальной ревизии сказать, что он просто не знал. Не заметил. Его оплошность, конечно же, но со всяким может случиться, когда фонды то тонут, то их разворовывают нечестные и жадные люди. Люди, на которых можно всё списать. Люди, чьим словам едва ли поверит следствие.

Когда мы закончили, и заварочный чайник с отменным зелёным чаем опустел, я ощущала себя выжатой до предела, но довольной. Судя по улыбке Геннадия, он это чувство полностью разделял. Давно забывший об альбомах Димка откровенно развесил уши и слушал с таким восторгом, что мы оба улыбнулись.

— Есть подозрение, что юноша пойдёт по твоим стопам, — Богатырёв встал и повел плечами, разминая затекшие мышцы.

— Главное, чтобы ему нравилось, — я улыбнулась в ответ, и только потом поняла, что именно сказала.

Он благополучно пропустил мимо ушей мои объяснения, приняв Димку за моего сына, а я, не задумываясь, это подтвердила.

И сам Димка это слышал. Слышал и не подумал возразить даже движением брови. Принял как должное.

Геннадий проводил нас до выхода и на прощание легко пожал мою руку:

— Рад с тобой познакомиться, Вика.

Мне показалось, что его палец задержался на тумановском кольце дольше, чем следовало, но это могло быть всего лишь случайностью, ведь в целом ничего, что меня насторожило бы, в его поведении не прослеживалось.

Чуть выше по улице было отделение почты, и первым делом я потянула Димку туда. Сфотографировав показания директора, я отослала их и запись нашего разговора Полине, а после отправила две ценные бандероли: одну на своё имя в «Лагуну», другую Антону на адрес «Минервы». В каждой из них лежали бумаги с подписью Геннадия и диктофон.