Гена в очередной раз бледно мне улыбнулся:

— Так всегда бывает, когда уезжаешь надолго. Сначала его кажется слишком много. Он как будто давит, пытается тебя расплющить. Потом ты начинаешь слышать его лучше. А потом понимаешь, как крепко связан с ним. Что являешься его частью.

Он описывал так точно, что мне опять захотелось отвернуться, но делать этого я не стала.

Вместо этого отодвинула кружку, чтобы её не задеть, и подалась немного ближе, опираясь на стол.

— Он назвал меня мамой, ты знаешь? Не напрямую, конечно…

Гена тут же подался навстречу, и на этот раз его улыбка оказалась настоящей:

— Это хороший знак. Ему есть, что защищать. Есть ради чего жить. Это важно.

— У него и так вся жизнь впереди.

Он покачал головой, давая понять, что я в очередной раз не права:

— Нет, Вика, нет. Вернее, не совсем так. Взять того же Трещёва. Я навёл о нём справки. Не так, как о тебе, а по-настоящему. Он действительно любит свою семью, Димку, тебя. Кого-то еще, быть может. Но это только потому, что он хочет любить. Дом, пикники по выходным, дети… Не знаю, котята. Какие там ещё есть атрибуты счастливой семейной жизни?.. Ему всё это нравится, это его история. А Дмитрий наш, судя по всему, Александрович любит тебя. Хотя, поверь мне, при другом раскладе он бы плевать хотел на мамочку, наличие школьных друзей и ёлку на Новый год. Они бы оба наплевали. Не потому что они не люди и им всё это не нужно. Они люди. Но другие. Способные жить в обществе, но при этом существовать автономно. Рядом, но не с нами. И если ты стала им обоим настолько дорога, это тоже не случайно. Пресловутый человеческий фактор, который играет в плюс.

Он говорил так уверенно, как о неоспоримом факте. Так, что мне захотелось поежиться, потому что всё это было лестно и немного жутко. Я всегда была любима. Мамой, Гурамом, его семьёй, своими друзьями, которые тоже стали семьёй. Но это…

— Что он там говорил про ответственность, которая приходит с силой?..

Гена беззвучно рассмеялся:

— Ты привыкнешь. И тебе понравится.

Мне уже нравилось, но от этого настолько захватывало дух, что озвучивать было неловко.

Несколько минут мы снова провели в молчании, но на этот раз спокойном.

— Ну а ты? Тебя кто-то ждёт?

Я сочла себя вправе спросить, а он не возражал, только покачал головой:

— Ты видишь, как я живу. Это ещё раз к слову о Гришке. Не хочу оставить её так же, как он оставил Наташку. Она ведь правда жить без него не может. Возможно, я себе льщу, но проверять не хочется.

Улыбаться было нечему, и всё же я не смогла сдержаться:

— Значит, «она» всё-таки есть?

Он мог бы не отвечать. Мог бы сказать, что это не моё дело. Однако Гена снова почти беззвучно засмеялся, признавая, что я его подловила:

— Даша. Дарья Александрова. Служит в местном театре.

Я вскинула бровь, потому что это было уже почти за гранью:

— Актриса?

— Хуже. Режиссёр.

— В старолесском театре режиссер-женщина?

— С её фамилией можно. Дарья достаточно умна, чтобы пользоваться связями, а потом вести себя так, чтобы о них никто не вспоминал.

Я задумалась, пытаясь сопоставить, а когда поняла, вытянулась на стуле:

— Александрова — это дочка нашего Наблюдателя-мозгоправа?

— Где ты нахваталась таких слов?

На этот раз засмеялся Гена, и я улыбнулась вместе с ним, потому что из доверительного разговор превратился в приятный.

— Но да. Младшая.

— А ты, выходит, последний рыцарь Старолесска?

Атмосфера и правда стала непринуждённой и располагающей к подобным расспросам, но на деле я, конечно же, понимала. Слишком хорошо помнила глухое и безнадёжное горе Натальи. Слишком логичными мне казались богатыревские мотивы: жестоко привязывать к себе кого-то, если можешь умереть в любой момент.

Геннадий тем временем потянулся, скрестил ноги:

— По правде говоря, я думал о том, чтобы пригласить её на кофе. Если выживу.

— Значит, придётся выжить. Хватит с этого города степановской трагедии.

Я сказала это серьёзнее, чем собиралась, и он посмотрел на меня так внимательно, что этот взгляд обжёг даже в темноте.

Новое молчание, лунный свет на кончиках его пальцев.

— Знаешь что, Виктория Сергеевна, — Гена медленно развернулся, снова оперся здоровой рукой на стол, чтобы лучше меня видеть. — Иди-ка ты одевайся. Вызывай такси и проваливай в свою гостиницу.

Предложение оказалось настолько неожиданным и было озвучено так серьёзно, что на секунду я насторожилась:

— Зачем?

Богатырёв хмыкнул, покачал головой, словно поражаясь моему скудоумию.

— Если бы я был прагматичным козлом, сказал бы, что лучшее, что ты прямо сейчас можешь сделать для своего сына, это переспать со Стражем. Если бы романтичным олухом, — напомнил бы тебе, что есть вещи, которые в нашем положении нельзя откладывать на потом. Но я это просто я, а посыл, надеюсь, понятен?