Она подается вперед, ее рот округляется от удивления.

— О боже мой. Ни хрена себе? Вы здесь, убиваете людей, потому что вас признали виновным в протестах против военной индустрии?

— Попробуй переплюнь, — говорю я ей.

Она удивленно качает головой, но все еще не до конца в это верит.

— Незаконное собрание... это же должно быть мелким правонарушением. Как из этого складываются десять лет в армии?

Теперь нет смысла скрывать.

— Это был большой марш на Манхэттене. Я не состоял в движении. Я просто оказался на улице, тупой пацан, которому нечего было делать в субботний вечер, вот я и подумал, что было бы круто присоединиться к толпе. — Я прикасаюсь пальцем в перчатке к уголку глаза. — У меня уже был оверлей. Прототип, новинка по тем временам.

— Они до сих пор в новинку. Я никогда не встречала никого, у кого бы он был.

— Из тех, о ком ты знаешь.

Она признает это, кивнув.

— Но они редки.

— И недешевы к тому же. Я использовал свой, чтобы записывать марш. Потом копы начали арестовывать людей. Я поверить не мог. Вроде как, что случилось со свободой слова? Это риторический вопрос, и она не отвечает.

— Когда я задал вопросы по поводу своего ареста, копы назвали это сопротивлением. Я записал это. Я записал каждую гребаную секунду этого. Мой арест, личный досмотр с раздеванием — всё. Копы не знали, что я киборг, так что это было легко. Потом я выложил видео в сеть, и люди смогли увидеть обломки того, что раньше было их гражданскими правами. Это сильно подстегнуло протестное движение.

— Черт возьми, кажется, я видела то видео.

— Вполне вероятно.

— То есть вы сделали незаконную запись и опубликовали ее.

— Да, это было обвинением в уголовном преступлении. Мэрия заявила, что я нарушаю права людей на неприкосновенность частной жизни и подвергаю их полицейских риску возмездия. Конечно, в наши дни на Манхэттене нельзя и по улице пройти, чтобы тебя не записали.

Она качает головой.

— Стальные яйца, Шелли.

Мои щеки вспыхивают.

— На самом деле нет. Мне просто не понравилось, что копы мной помыкают, и я разозлился.

— Хм. Вам стоит обратиться с этим к психологу.

Снаружи встает солнце, его первые лучи пронзают ветви деревьев и отбрасывают на дорогу длинные резкие тени. Бибата всегда приезжает сразу после восхода солнца. Я наблюдаю за монитором южной дороги, зная, что ее пикап скоро появится.

— Ну а ты? — спрашиваю я Джейни. — Какова твоя история?

Она смотрит мне в глаза.

— Мне не пришлось бросать дом, потому что у меня его никогда не было. Зато у меня есть амбиции.

— А также мозги и любопытство. Метишь в офицеры?

— Я подала заявку.

В армии всё еще можно выйти из ниоткуда и оказаться в командовании. В гражданском мире такого больше не случается.

Нас обоих пугает тихое пиканье периферийной сигнализации, но это просто грузовик Бибаты, все еще в пяти километрах.

— Вовремя, как всегда, — говорю я, поднимаясь.

— Следите за манерами, — предупреждает меня Джейни. — Потому что мама смотрит.

Я ухмыляюсь и, забрав из спального помещения свой шлем и винтовку, выхожу наружу. Солнечные лучи пылают на крыше форта, но двор всё еще затенен восточной стеной. Дубей вычесывает собак под навесом.

— Экипируйся, — говорю я ему. — Бибата приехала.

Он кивает, берет собак на поводки и скрывается внутри.

Я надеваю шлем, отдавая мысленную команду визору стать прозрачным. Мы обязаны быть в полной экипировке каждый раз, когда выходим наружу. Таковы правила, и мы теряем дни отпуска за их нарушение, потому что армия не хочет выплачивать нам страховку жизни.

Я визуализирую, как открываются ворота. Моя шапочка улавливает мое намерение, и ворота откатываются ровно настолько, чтобы я мог пройти.

Я стою в стороне и жду, пока Бибата задним ходом подгоняет свой пикап к закрытым воротам. Кузов грузовика почти пуст: всего десять ящиков собачьих консервов и корзина свежих фруктов, в основном манго и папайи, купленных в деревне. Я обхожу грузовик, проводя стволом своего HITR под днищем, чтобы встроенная камера могла просканировать его на наличие бомб, потому что мало ли что.

К тому времени, как я обхожу его спереди, Бибата уже вышла. Она одаривает меня кокетливой улыбкой, стоя возле кабины подбоченясь, одетая в ржаво-красные с серым камуфляжные штаны и розовый топ без бретелек, подчеркивающий ее великолепную грудь.

— В этот раз я не привезла никаких бомб, Шелли. — Она похлопывает себя по плечам, груди, животу, бедрам. — И никакого оружия тоже, кроме того малыша в кабине.

И вот так просто у меня появляется стояк. И она это тоже знает.

— Ты готов сказать маме «пока-пока», Шелли, и поехать покататься?

— Черт возьми, да.

Но тут за моей спиной открываются ворота. Я оглядываюсь. Дубей, облаченный в броню и «кости», выкатывает первую из пустых бочек для воды.

— Но Мама все еще смотрит, — обреченно добавляю я.