Мне хотелось позаботиться о нем.

Я сжала ноги вокруг его талии, замедляя его движения, и наклонила бедра, чтобы почувствовать его еще глубже, смакуя каждый его дюйм. Его дыхание сбилось, челюсть напряглась, когда он прижался своим лбом к моему; его мышцы были натянуты и дрожали.

— Изабель. — Его голос был хриплым, сорванным, словно он едва держал себя в руках.

Я провела руками по его спине, чувствуя жар его кожи под своими ладонями, напряжение в плечах, то, как его тело сопротивлялось замедлению. Он хотел взять меня жестко. Я чувствовала это по тому, как он сжимал меня, как его пальцы впивались в мои бедра, словно он цеплялся за меня, как за якорь.

Но я хотела, чтобы он почувствовал это. Чтобы знал, что я здесь, с ним. И не просто как его собственность, а как нечто, что выходило за рамки секса, за рамки доминирования и контроля.

Я обхватила его лицо, направляя его губы к своим, и поцеловала его — нежно, глубоко, так, как никогда раньше не целовала ни одного мужчину. В глубине его горла зародился низкий звук — что-то первобытное и беззащитное, и я почувствовала это: его самообладание пошатнулось, его стены дали трещину.

Ему это было нужно ничуть не меньше, чем мне.

Я подалась ему навстречу — медленно, обдуманно; мое тело плавно двигалось в такт с его, сохраняя неторопливый ритм, заставляя его оставаться в этом моменте. Его дыхание стало рваным, руки судорожно сжимали мою кожу, а его контроль таял с каждым касанием моих губ к его губам, с каждым невесомым скольжением моих кончиков пальцев по его челюсти, шее, по шрамам на его ребрах.

Он прижался лбом к моему лбу, его горячее дыхание коснулось моих губ.

— Ты меня убиваешь, — прохрипел он.

Я улыбнулась, сжимаясь вокруг него, наслаждаясь тем, как его тело содрогнулось в ответ.

— Отлично.

Его взгляд метнулся к моему, и в глубине его глаз плавало что-то темное и разрушительное. Под этим голодом, под этой первобытной потребностью скрывалось что-то еще.

Что-то хрупкое.

То, что, как мне казалось, он никогда никому не позволял увидеть.

Понимание.

Именно этого он хотел больше всего на свете. Не просто подчинения, не просто удовольствия — понимания. Кого-то, кто увидел бы его таким, какой он есть на самом деле, за всеми этими острыми углами и жестокостью, за шрамами и контролем.

Кого-то, кто не боялся бы его, но все равно желал бы.

Я провела руками по его груди, позволяя ногтям скользнуть по коже, и почувствовала быстрое биение его сердца под своими ладонями.

— Райкер.

Его имя прозвучало как шепот, как обещание, как клятва.

Его дыхание сбилось от того, как я произнесла его имя — словно он услышал всё то, о чем я молчала. Словно он знал, что в этот момент для меня больше никого не существовало. И никогда не существовало. Не так, как он.

Я очертила пальцами сильные линии его груди, запоминая его на ощупь, тепло его кожи и легкую дрожь в мышцах, когда я прикасалась к нему с абсолютным благоговением.

— Я понимаю тебя, — прошептала я твердым, уверенным голосом. — Ты думаешь, что должен быть этой непреодолимой силой, этим непоколебимым, неприкасаемым мужчиной. Но я вижу тебя, Райкер. — Кончики моих пальцев скользнули по его лицу, касаясь острой линии его подбородка. — Настоящего тебя.

Его тело все еще находилось внутри меня, горячее и твердое, но он не двигался. Он просто смотрел на меня; его взгляд был непроницаемым, а дыхание — медленным и размеренным, словно он боялся разрушить то, что сейчас происходило.

— Мне нравится то, что я вижу, — мягко продолжила я, проводя руками по его спине, чувствуя рубцы старых шрамов, выточенную силу мужчины, который так долго нес на себе огромную тяжесть. — Ты лучший мужчина из всех, кого я когда-либо знала.

На его челюсти дернулся мускул, а хватка на моих бедрах едва заметно усилилась.

— Тебе не нужно защищать меня от самого себя, — пробормотала я. — Потому что я хочу этого. Хочу тебя. И для меня это честь, Райкер. — Я сглотнула, не отрывая от него взгляда и позволяя ему прочувствовать всю искренность моих слов. — Честь быть под твоей защитой. Быть оберегаемой тобой. — Мой голос упал до шепота, а руки скользнули по его плечам, смыкаясь на затылке. — Боготворимой тобой.

Что-то внутри него сломалось.

Рваный звук вырвался из его горла — наполовину рык, наполовину выдох, — прежде чем его губы впились в мои. Это было не так, как раньше. Это не было всепоглощающим, отчаянным или карающим поцелуем. Это было нечто совершенно иное. Что-то обнаженное. Что-то настоящее.

Его губы двигались по моим так, словно он заявлял права на нечто большее, чем просто мое тело — словно он вбирал в себя мои слова, мою веру в него, забирал то, чего он никогда себе не позволял иметь.