Она понятия не имела, насколько ошибалась.

Я напряг пальцы, стряхивая напряжение, подступающее к позвоночнику, и перевел коробку передач в режим движения. Джиджи ждала. Это было то, что мне нужно — что-то простое. То, что я мог контролировать. Ночь, которая заканчивалась с ясной головой и опустошенным телом, а не запутанной в мыслях о женщине, которую я не имел права желать.

К тому времени, как я подъехал к дому Джиджи, город погрузился в свою обычную ночную тишину. Чарльстон всегда был беспокойным: жар, струящийся со стороны гавани, медленный гул шин по мокрому асфальту, далекий смех, доносящийся из баров. Я вышел из машины, чувствуя подошвами твердый асфальт, и вошел внутрь, не стуча. Джиджи знала, что лучше не запирать дверь, когда я говорил, что приеду.

Она была именно там, где я ожидал ее увидеть: ждала в тусклом свете гостиной, растянувшись на диване, как будто позировала для чертовой картины. Длинные ноги скрещены, золотистая кожа обнажена, тело наполовину прикрыто шелковым халатом, который она не удосужилась завязать. Темные волосы рассыпались по плечам, ее губы изогнулись, когда она увидела меня.

— Самое время, — пробормотала она, поднимая бокал бурбона со столика и делая медленный глоток. — Я уж начала думать, что ты передумал.

Я ничего не сказал, только закрыл за собой дверь и пошел к ней. Она протянула мне второй бокал, ее пальцы скользнули по моим, когда я взял его. Бурбон был мягким, дымным, прорезая остаточный жар в моей груди.

Она наклонила голову, глядя на меня понимающими глазами. — Ты сегодня на взводе.

Я осушил половину бокала одним глотком. — Долгий день.

— Хм. — Она поставила свой напиток и потянулась, халат сполз ниже, обнажая ее еще больше. Приглашение. Напоминание о том, почему я здесь. — Ты должен позволить мне это исправить.

Я должен был этого хотеть. Должен был позволить ей потянуть меня на этот диван, утонуть в знакомом прикосновении ее тела, в легком тепле, которое она предлагала. Таковы были условия — никаких привязанностей, никаких ожиданий, просто облегчение в своей самой простой форме.

Но когда она наклонилась, ее пальцы скользнули по моему предплечью, в голове всплыло другое.

Изабель.

Ее губы, приоткрытые на резком вдохе, то, как она расправляла плечи, когда нервничала, легкая дрожь в ее голосе, когда она бросала мои же слова мне в лицо.

Черт.

Я поставил бокал с большей силой, чем следовало, и медленно выдохнул.

Джиджи посмотрела на меня, в ее глазах мелькнуло веселье. Возможно, она и не знала подробностей, но она видела — видела, что во мне что-то изменилось. Она не была дурой.

Но она также не была из тех, кто задает вопросы, ответов на которые не хочет знать.

Она только ухмыльнулась и наклонилась, прижавшись губами чуть ниже моей челюсти, ее голос был гладким, как грех. — Давай вытряхнем тебя из этой твоей головы.

Я позволил ей. Позволил ей затащить меня вниз, позволил увлечь меня в эту ночь, как она делала всегда.

Но даже когда мои руки скользили по ее телу, когда ее ногти впивались в мою кожу, в груди осталось что-то тяжелое.

И впервые в жизни я не знал, пытался ли я что-то догнать — или убежать от этого.

Душ был быстрым, эффективным. Я позволил горячей воде стекать по коже, смывая пот, запах секса, слабые следы духов, которые мне не принадлежали. Когда я вышел, в комнате было тихо, если не считать тихого шуршания простыней, когда Джиджи лениво потянулась на кровати, наблюдая за мной полуприкрытыми глазами.

Я не стал задерживаться. Не стал говорить. Просто подошел к прикроватной тумбочке, достал из кошелька аккуратную пачку купюр и положил их. Знакомая рутина. Чисто. Просто.

Голос Джиджи прорезал тишину: — Тебе не обязательно мне платить.

Я не посмотрел на нее. — Остальные платят.

Она тихо выдохнула, но не стала спорить. Не стала настаивать. Она просто повернулась на бок, заворачиваясь в простыни, словно ей вдруг стало холодно.

Я взял почти пустую бутылку бурбона с комода, сунул ее в карман пальто и направился к двери. Ночной воздух ударил по мне, как пощечина, когда я вышел на улицу, и город раскинулся передо мной в затененной тишине.

Я ехал, не задумываясь, позволяя инстинктам вести меня, бутылка была тяжелой у ребер. Я убрал одну руку с руля и открутил крышку. Жжение от алкоголя ударило в горло, пока улицы размывались. Не домой. Не к чему-то знакомому.

К воде. К старому дому на острове Салливана, который все еще стоял там, изношенный ветром и временем.

К прошлому, от которого я так и не перестал хотеть снова избавиться.

ИЗАБЕЛЬ