— Послушай, как я и говорил тогда, и как подтвердил патологоанатом, такие вмятины на коже держатся недолго, пока человек жив. Так что либо у него был какой-то садомазохистский секс по дороге домой из парламента — и я помню, мы выяснили, что время на это у него могло быть, — либо кто-то привязал его к рулю. Разве ты не помнишь, уборщица говорила, что на руле обычно была какая-то искусственная обивка, что-то вроде плюша, а когда его нашли, её не было?

— К сожалению, Харди, нет, не помню. Ты полагал, что если бы она осталась на месте, криминалисты смогли бы увидеть на чехле следы от того, чем его привязывали?

— Я просто считал странным, что оплетки руля больше нет.

— А почему дело вообще закрыли, я не помню? Я, конечно, могу спросить Маркуса, но если ты вдруг...

— Думаю, за мной придут через минуту, Карл, так что я поспешу. — Он на мгновение задумался. — Дело прекратили, когда всплыла информация об одном обеде накануне Пятидесятницы, за пару дней до смерти, в котором присуствовал Палле Расмуссен и о котором рассказывали некоторые члены его семьи.

— Понятно, это прошло мимо меня.

— Ты и не участвовал в деле последние пару дней — ты был на другом задании с Анкером.

— Был? Ну ладно, так что там насчёт того обеда?

— А вот что, — продолжил Харди. — Они утверждали, что Палле Расмуссен в своём обычном подвыпившем состоянии чуть позже вечером пошутил о телеведущей, которая застрелилась в прямом эфире, и что это было самое безумное самоубийство, какое только можно себе представить. "Если уж планируешь самоубийство, то, по моему мнению, нужно позаботиться о том, чтобы стать красивым трупом, когда это делаешь", — сказал он. "КОГДА делаешь" — вот какие были слова, и в семье это воспринималось как намёк на то, что он и сам мог бы на такое решиться. В тот месяц у нас было очень много дел, так что я предполагаю, что Маркус просто отодвинул это на второй план, и, честно говоря, меня бесило, что он так поступил.

На заднем плане послышался какой-то шум, и Харди ответил на английском на несколько французских фраз.

— Харди, а разве всё это — и про оплётку на руле, и про семейный обед — не должно было быть в отчёте?

— А разве этого там нет? — В трубке что-то загремело. — Ой, всё, пора, Карл. Надеюсь, это хоть немного тебе помогло.

Немного, да уж. Но это также породило массу новых вопросов.

— Будем на связи, Харди?

— Чао-чао, — донеслось в ответ, прежде чем связь прервалась.

* * *

— Привет, Роза, прости, что отрываю от работы.

Она сердито посмотрела на него с мобильным телефоном в руке.

— Как ты думаешь, могут ли существовать дополнительные приложения или страницы к отчёту о самоубийстве депутата?

Она неохотно положила трубку. — Что ты имеешь в виду?

Карл пересказал свой разговор с Харди.

— Боже, с ним всё в порядке?

— Да, идет на поправку. Он пока мало что знает, но звучал он оптимистично. Но всё же: может ли быть, что один или несколько листов из этого отчета затерялись?

— Понятия не имею. Но если так, то, возможно, Гордон наткнется на них, пока будет перелопачивать всю гору папок. Спроси его сам? — Она указала назад, на бледного, тощего как телеграфный столб мужчину, который сидел в окружении рождественских гномов-картонок — по одну сторону от него возвышалась метровая стопка отчётов, а по другую лежала стопка всего в пять сантиметров высотой.

— Как успехи, Гордон, есть подвижки?

Тот посмотрел на него с отсутствующим видом. Он был полностью погружен в работу.

— Вижу, ты скоро закончишь, — пошутил Карл, указывая на высокую стопку, которую тот еще не одолел.

— В смысле? Это еще ничего. В архиве внизу еще полно нераскрытых дел о преступлениях против личности со смертельным исходом.

Карл сочувственно похлопал его по плечу и покосился на бледного рождественского гнома, примостившегося на краю монитора. — Ты уже украсил всё к Рождеству, выглядит очень уютно, — соврал он и кратко изложил суть дела и то, что нужно искать, после чего поспешил выйти в коридор, пока юноша не начал вываливать на него свои разочарования.

Выбрать, к кому из родственников Палле Расмуссена обратиться, было несложно: он нашел только того человека, которого вызывали как ближайшего родственника для опознания трупа.

Дверь открыл мужчина в клетчатой рубашке, коричневом мешковатом вельветовом пиджаке, ортопедических ботинках и джинсах с обвисшим задом. Когда-то у него наверняка была рыжая окладистая борода, теперь же — лишь седые клочья. Прообраз хипстеров — типаж запущенного школьного учителя из семидесятых — выглядел не более жизнерадостно, чем сами хипстеры.