— М-да, — задумался я, — дела-а. Но тут я пока, честно тебе скажу, не знаю, что и делать.

— А объяснить! — пристукнул кулачком по ступеньке Тимофеич, — что там дальше, в тайгу и по притокам речным, другие посёлки есть! По сравнению с которыми этот — прямо-таки стольный град! Ну не ценят люди того, что имеют! Вот и пусть не имеют себе впредь, раз такое у них желание, только чтобы подальше отсюда!

— Ого! — я видел, что старшина искренне обижен на тех, кто не разделяет его любви к этим дачам, кто считает их отхожим местом жизни, а потому не питает к ним никакого сочувствия. — Ну, не знаю. Ещё я только бабок не переселял, ага. Да и в тех посёлках тоже люди живут, хорошо ли будет на них наше дерьмо перекидывать?

— Ты просто не видел, что она творит! — строго наставил на меня палец Тимофеич, — бабка эта! И сколько от неё соседи претерпевают! Да и мент этот бывший — ох и горазд он кляузы писать! Только этим и занимается, только в этом удовольствие и находит! И получается же у него, потому — знает систему!

— Ну, — и я пожал плечами, — везде так. Но ведь хороших-то больше!

— Это да, — согласился со мной Тимофеич и наконец успокоился, — твоя правда, хороших больше, и намного. Ладно, раздухарился я что-то, от вчерашних это побед, наверное, до сих пор же на душе праздник! А как хорошо было бы — всех плохих отсюда вон, да и дело с концом!

— Это слишком лёгкое решение, — в глубине души я был с ним согласен, но виду не подал, потому что как бы мне не пришлось в этом случае сегодня же и отправляться эту самую лютую бабку воевать, ведь не отстанет же, — а потому и не самое правильное. Пусть их пока, чёрт с ними, потом, может быть, и сообразим, что делать, а сейчас не знаю я.

— Ну, разве что, — вздохнул Тимофеич, — ладно, ты на работу-то идёшь? А то ведь и мне пора бы уже, с инспекцией-то!

— Иду! — и я наконец допил свой чай, и поморщился, потому что осталось там уже больше от лимона, чем от чая, но эта кислятина здорово прибавила мне бодрости, — всё, хватит рассиживаться, одиннадцать уже!

И я отправился одеваться в рабочее, и стал грузить тачку кирпичом, и кинул сверху ещё два мешка кладочной смеси, с удовольствием подумав о том, что прежний я ни за что бы столько не упёр, силы бы просто не хватило, зато теперь её столько — хоть в цирке выступай. Медведя настоящего мне, конечно, никогда не побороть, но вот утащить на тачке чуть ли не двести кило груза — это я уже с натугой, но могу.

И я медленно, тяжело ступая ногами и оставляя за собой чёткие следы, выехал за ворота, поставил дом на охрану, да и поехал вниз, по линии. На пути я ещё церемонно раскланялся с Зоей Фёдоровной, попросив её не обижаться на мой отказ остановиться и взять с собой квасу, мол, упадёт тачка, рассыпятся же кирпичи, а больше мне никто, слава богу, до самых ворот Алёны так и не встретился.

— Привет! — зато девушка ждала меня у открытой створки, и одета она была снова в лёгкое платье и босоножки, а не в штаны, кофту и тапочки, как здесь почему-то принято, — а я тебя всё выглядываю! И вот, выглядела же! Успела!

— Привет, — пыхтя с натугой, всё-таки у моего дома тачка казалась мне намного легче, ответил я, — спасибо!

— Чай будешь? — она шла рядом, и улыбалась мне так, что я совершенно непроизвольно разулыбался в ответ, — с крендельками!

— Нет! — и в ответе моём было столько непритворного ужаса, что она засмеялась, — я ведь даже завтракать не стал! Ты вспомни, сколько ты мне вчера скормила! Ещё и крендельки эти откуда-то взялись, когда успела-то?

— А встала пораньше и успела! — подмигнула она мне, — просто я печь очень люблю, а тесто, чтобы ты знал — оно живое! Оно на настроение реагирует, а у меня с утра так на душе хорошо было, так хорошо, я весь мир готова была обнять, вот и крендельки получились такие же!

— Может, позже, — с сомнением прислушался к себя, — на обеде, может, но уж никак не раньше!

— Хорошо, — и она атаковала меня с другого бока, — а на обед ты чего хотел бы?

— Ничего, — буркнул я, ставя наконец-то тачку на упоры и разминая затёкшие руки.

— Это понятно! — сегодня её было ничем не пронять, и моё притворное бурчание она тоже пропустила между ушей, — ничего, да понаваристей, так?

— Нет, — снова отказался я, — если уж ничего, то полегче чтоб. Ну, Алёна, ну ты вспомни вчерашнее, ну не может нормальный человек столько картошки с салом сожрать, пусть это и не сало вовсе даже, а бекон! Но у меня получилось! И мясо ведь съел, и курицу, и салаты! Да с хлебом же всё!

— Хорошо, — она проскочила в дом передо мной и там почему-то пошла немного медленнее, чем до этого, так, что я чуть было не врезался в неё, остановившись буквально в последний момент, а потом был вынужден идти за ней следом так же не спеша и почти вплотную, дыша ей в затылок и ощущая всё её тепло и все её запахи, в общем, неожиданно для себя самого я покраснел до такой степени, что прикуривать можно было, наверное.

— Вот! — наконец отошла она в сторону и ткнула пальцем в поднос, на котором стоял большой кувшин с чем-то красным, да два стакана рядом, и накрыто всё это было матерчатой белоснежной салфеткой, — морс! Клюквенный! Вдруг пить захочешь!

— Спасибо! — поблагодарил я её, а ещё больше неизвестно кого за сумерки в коридоре, в которых не было видно мою красную смущённую морду, — и это, Алёна, давай пообедаем чуть попозже, ближе к ужину, что ли, а то ведь я сегодня так и не сделаю ничего!

— Какой нам работник попался! — засмеялась она, — и ответственный, и есть не просит! А ты что, сегодня всё успеть хочешь?