— Это всё ещё очень ценный доспех, — сказал Орм, выслушав меня, когда я рассказал обо всех этих нюансах. Ведь надо знать слабые места своих врагов. — Я бы не пожалел за него и сотни камнежоров.

Все вспомнили, с чего всё началось, и на секунду замолчали.

— Ха, — хмыкнул Торв, положив руку на сердце, и а потом положив ладонь грудь на стоявшего рядом с ним дварфа. — Я бы всё же предпочёл кирасу потолще.

— Согласен, — кивнул Грим. — Я думаю, им следовало попросту избавиться от лишнего. Я бы оставил только поножь. Одну. Левую, которая выступает из-под щита. И, может быть, ещё наручи. Всё остальное лишнее. Главное — кираса, чтобы защитить тело.

— И шлем, — вставил Стур.

Все почему-то засмеялись.

— Кстати, о щитах, — сказал я. — Пожалуй, нам бы следовало сделать щиты побольше. Наши удобнее в походе, но рассчитаны только на то, чтобы защищать себя. А в бою с другими дварфами следует защищать и соседей. Так наш строй будет устойчивее.

Все обдумали это со всех сторон и решили, что я прав.

— Пятьсот камнежоров, — вдруг рявкнул Торв. — Я бы не пожалел за такие доспехи и пятьсот камнежоров, если бы они у меня были.

— Если бы они у меня были, — хмыкнул Грим, — и я бы знал, что отправляюсь на такое дело, я бы не пожалел и тысячи.

Все обдумали это со всех сторон.

Тысяча камнежоров — это очень много. Допустим, в том же Медном Горне их всего две тысячи. Этого хватает, чтобы поставлять достаточно паутины для ткани и разнообразить стол мясом столу на пять тысяч ртов.

Нет, понятно, что, возможно, есть небольшие хозяйства в родовых галереях. Но я, правда, считал, что у них это что-то вроде наших садов. Что-нибудь вкусненькое. Ну и так, на всякий случай, пара десятков проходов с толстошлемниками. Однако, как мы недавно выяснили во время путешествия с Улем, есть дварфы, у которых в дальних галереях могут пастись целые сотни камнежоров.

— У родов Медноруков или Стожаров их наверняка тысячи, - неосторожно подумал я вслух. Это была логичная мысль.

Все очень заинтересовались этой мыслью и долго обдумывали, что из этого может следовать. А я молчал, сдерживаясь чтобы не ляпнуть что-то еще.

Во-первых, потому что я сам только предполагал, что из этого может следовать для людей. А во-вторых, потому что так и не смог толком сформулировать свою мысль.

Остановились на том, что у Дорна Меднорука или у рода Стожаров наверняка есть тысячи камнежоров, рассованных где-то по малым цитаделям, случайным выработкам и дальним кавернам. Я видел, как сама эта мысль глубоко потрясла моих товарищей по оружию. Без выводов и последствий. Просто сам факт.

Всё же мы были обычными дварфами. Сама идея, что можно вести крупное хозяйство мимо цитадели, казалась... странной. Нелогичной.

Мы, по сути, практически всегда работали, и все плоды нашего труда были в какой-то степени общими. Разве что кроме личных вещей. Для обычного дварфа его богатство было видимым. И встроенным в цитадель: общий зал, общие склады, общие стада, общая защита. Мастерство и вклад в это, общее богатство, было социальным капиталом. Который воплощался и в реальный: Одежда, оружие, личные вещи, отделка личных палат и даже галереи рода. Дварфы, к счастью, не были настолько подлыми чтобы придумать "почетную грамоту", но регулярные подарки за достижения в общественно полезном труде были нормой. Это называлось не так, и происходило весело и не официально, но не было сбора в Великом Чертоге, чтобы дварфу не подарили новую богатую украшенную кружку за то, что он успешно закончил пробивать новый ход, или красивую ткань окрашенную редким покупным красителем на платье дварфийкам, которые собрали лучший урожай толстошлемников. Однако это было помимо того, что каждый мог пойти и вязть столько ткани, сколько ему надо. Или прийти и попросить изготовить ему кружку, если его пострадала. И хотя в тот момент, когда он получал со склада кирку или шлем, этот шлем становился его, и никто не мог его брать без разрешения, все это оставалось внутри крепости и было её частью, как и сам дварф в этой одежде, кирке, и шлеме.

У людей бы так не получилось. Если чем-то пользуются все, то это обязательно испортят.

Тут все было иначе. Есть пастбище. Каждый гонит туда своих камнежоров. Один думает: добавлю ещё двух, мне польза, а вред разделится на всех. Второй думает то же самое. Третий тоже не дурак. В итоге пастбища не хватает, камнежорам не хватает камня, камнежоры дохнут, все стоят вокруг и говорят: кто же мог подумать.

Дварфы так не сделают. Не потому, даже, что мы лучше. Нет. Если оставить дварфа без присмотра рядом с хорошей жилой, он тоже может начать думать киркой, а не головой. И будет копать не боясь прорубить выход во тьму, или рисковать обвалом, не ставя крепи. Просто у нас под землёй слишком быстро выясняется, что “общее” не значит “ничьё”.

Общий водовод - не ничей. Он общий, потому что если его испортить, жаждать будут все.

Общая вентиляция - не ничья. Она общая, потому что если закрыть не тот ход, задохнутся даже те, кто не участвовал в споре.

Общее пастбище камнежоров - не ничьё. Оно общее, потому что один пастух не всегда может держать его, а если что случится, потеряют его сразу все.

И потому нормальный хейм делает не так: “берите сколько хотите, потом разберёмся”. Нормальный хейм сначала вырубает границы в камне. Вот это пастбище восточных родов. Это только для Великого Чертога. Вот тут разводят молодняк. Вот сюда пока нельзя, потому что мох должен восстановиться. Вот столько воды берёт мастерская. Незнаешь что можно, впервые в этой части цитадели? Вот метки. Тебе нужно больше того, что есть на складе? Вон сидит старый ворчун с длинной седой бородой. Если он решит, что тебе действительно нужно больше, он даст тебе табличку со спискам и ты отправишься по мастерским, чтобы они вписали нужное в свои планы.

Самое важное даже не в правилах. Правила можно выбить хоть на золотой таблице, и всё равно найдётся умник, который скажет, что руна “десять” в древнем начертании похожа на “двенадцать”.

Важнее, чтобы все знали: правила для всех.

Мы их меняем, когда меняется вода. Мы их ужесточаем, если мох болеет. Мы спорим, ругаемся, краснеем, стучим кружками по столу, но в конце концов признаём: лучше плохое общее правило, чем хорошая личная жадность.

И ещё нужен тот, кто смотрит.

Не властитель. Не хозяин. Смотрящий. Не всегда даже всеми уважаемый старейшина. Иногда сойдет и девка с табличкой у грибных рядов. Пастух, который знает всех камнежоров по панцирю и сразу видит лишнего. Потому что если никто не смотрит, правило превращается в бессмысленное украшение. Барельеф в тоннеле, по которому никто не ходит.