— Жена?

— Девушка. Была. Уехала через портал в первый же день. Не знаю, добралась ли. Надеюсь, добралась.

Он помолчал и добавил тише:

— Я боялся Стриг. Все их боятся, когда первый раз видят. А потом оказалось, что бояться надо было тишины. Когда армия стоит на стенах и ждёт, ничего не делая, ты лежишь в казарме и слушаешь, как тихо. И думаешь: когда? Ну когда они пойдут?!

Пожарский сидел рядом и молчал. Не утешал, не говорил, что всё будет хорошо, потому что оба знали, чем закончится эта ночь для человека с такой раной. Просто находился рядом, проявляя выдержку человека, который за свою бесконечную жизнь видел столько смертей, что научился сидеть рядом с умирающим, не отводя глаз, и делал это не от равнодушия, а из уважения к тому, кто уходит.

Люк затихал постепенно. Голос слабел, паузы между фразами растягивались, дыхание становилось реже и мельче. Глаза закрылись, открылись на секунду и закрылись снова уже навсегда. Наконец, пальцы разжали край каталки.

Стефан сидел рядом и не уходил, не звал медиков, потому что знал, как выглядит человек, который отправился в последний путь. Он видел это слишком много раз: в подвалах, на полях сражений, в траншеях, в руинах и в комнатах, которые пахли железом и страхом.

Когда дыхание остановилось, Стефан протянул руку и закрыл ему глаза привычным движением. Посидел ещё секунду. По его лицу пробежала волна горечи, натянувшая кожу на скулах и стиснувшая губы в белую линию. Жила на виске запульсировала, подбородок дрогнул, и Пожарский вернул себе контроль, заставив лицо окаменеть.

Потом встал. Забрал флягу, завернул крышку. Выпрямился и пошёл по коридору, лавируя между каталками и матрасами, искать медбригаду.

Тело нужно сжечь в течение пятнадцати минут.

Иней на внутренней стороне стен напоминал кружево. Юкико Ишикава отметила это мимоходом, пока шла вдоль рядов раненых с бумажным планшетом в руках. Красивое кружево, хрупкое, с чёткими кристаллическими узорами. В операционных, где посменно дежурили пироманты, иней таял, и по бетону сползали мутные ручейки. В остальных помещениях бывшего складского комплекса, где пиромантов не было, он держался прочно.

Род Ишикава когда-то числился среди сильнейших домов Хонсю и претендовал на титул Сёгуна, но проиграл. Клан Токугава, взявший в свои руки бразды правления, умел помнить соперников, и проигравшим следовало либо склонить голову, либо исчезнуть из мира живых. Ишикава выбрали третье: перебраться через океан и начать заново. Три поколения спустя их потомки возглавляли основанный ими главный госпиталь в Сан-Франциско, а о войнах за титул напоминали только фамильные мечи в домашнем святилище и привычка никогда не поворачиваться спиной к двери. Юкико унаследовала и мечи, и привычку.

Она не спала двое суток и знала, что после этого рубежа когнитивные функции снижаются на тридцать-сорок процентов, мелкая моторика ухудшается, а вероятность ошибки при магической процедуре возрастает вдвое. Знала и продолжала идти вдоль рядов, потому что из пятидесяти целителей, прибывших с ней из Сан-Франциско, двадцать два были на пределе магического истощения, девять отлёживались с обморожениями, а ещё трое до сих пор числились пропавшими после ночной кутерьмы.

На рассвете Абсолют транслировал некроэнергетический импульс, и всё, что было мёртвым в радиусе его ауры, поднялось. Особые проблемы доставили тела погибших, не сожжённых вовремя. Ишикава сама упокоила четырёх Трухляков в операционной, когда мертвецы, ожидавшие кремации в соседнем помещении, встали и пошли на звук живых голосов. Если бы не охрана, приставленная князем Платоновым, лазарет превратился бы в бойню.

Теперь она смотрела на последствия и расставляла метки. Три цвета: красный — немедленная помощь, шанс выжить при магическом вмешательстве; жёлтый — стабилен, может подождать; чёрный — помощь нецелесообразна, ресурсы будут потрачены впустую.

Взгляд её упал на мужчину лет сорока с разорванными мышцами предплечья. От раны к локтю ползли чёрные прожилки некрозаражения. Свежий укус: Трухляк из недавних покойников, без когтей и шипов, но с нечеловеческой силой сжатия челюстей. Заражение распространялось проксимально, примерно сантиметр в минуту. Запах от раны был сладковатый, тошнотворный, ни с чем не спутаешь — некроз живой ткани. Красная метка. Следом женщина с восково-белыми ступнями, покрытыми крупными пузырями с кровянистым содержимым, третья степень обморожения — выбежала на улицу босиком, спасаясь от мертвецов. Тоже красная. Подросток с хрипами в обоих лёгких, цианозом губ и поверхностным дыханием — бегал на морозе в осенней куртке, искал продукты для семьи, пневмония с начинающимся отёком. Красная.

Дальше пошли жёлтые: солдаты с обморожениями первой-второй степени, закрытые переломы, контузии. Эти подождут. Ишикава ставила метки быстро, почти не задерживаясь, пока не остановилась.

А вот солдат с грудной клеткой, вскрытой когтями Стриги от ключицы до нижних рёбер, с повреждённым перикардом и пробитыми лёгкими — это был другой разговор. Ишикава могла его спасти. Теоретически. Потратив половину оставшегося резерва на одного пациента. За это время четверо с красными метками перейдут в разряд трупов, а их сейчас положено сжигать. Чёрная метка.

Солдат был в сознании. Смотрел на неё снизу вверх мутнеющими глазами. Пузырилась кровь на губах, в ране блестело что-то белое — осколок ребра.

— Мадам… — прохрипел он. — Моя жена… на Бульваре Сен-Жермен. Пообещайте, что меня сожгут вовремя. Пообещайте! Не дайте мне… до неё дойти…

Присев рядом, она проверила пульс. Слабый, нитевидный, с перебоями. Из нагрудного кармана достала чёрный восковой карандаш и написала на куске бинта иероглиф, положила перевязочный материал ему на грудь, рядом с раной.