— Он убил Трухляка, — сказал Бертран, подтягивая узел на его запястье. — Бывшего друга. Узнал его лицо. Теперь вот…

Присев рядом, она оценила ситуацию. Менталиста в лазарете не было. Седативного зелья оставалась одна доза — последняя. Можно потратить её здесь или приберечь для следующего такого же. А следующий будет, она это знала.

Можно было уложить его магически индуцированным сном. Крупица резерва — ровно столько, сколько нужно на заживление одного обморожения второй степени. Одна рука или один рассудок.

Придержав ему челюсть, она влила зелье в рот, потом положила ладонь на лоб и отправила в сон. Неглубокий, на четыре-пять часов. Когда он проснётся, станет легче. Или не станет, но по крайней мере он перестанет разбивать себе затылок.

Солдат обмяк. Губы ещё шевелились, повторяя имя друга, но уже беззвучно.

Поднявшись, она почувствовала, что ноги затекли от долгого сидения на корточках. Потирая колено, Юкико перевела взгляд на Меган, которая стояла в трёх шагах и смотрела на спящего солдата. Глаза у неё были красные, лицо осунувшееся, на фартуке кровь, мокрота и спиртовой раствор, но девчонка держалась.

— Меган, — позвала Ишикава.

— Да, госпожа?

— Сколько красных в коридоре?

Девушка сглотнула, сверилась с листком.

— Девять, мадам.

— Тогда хватит стоять столбом.

Где-то в глубине коридора кто-то пел. Тихо, почти неслышно, монотонно, на языке Оджибве. Ишикава не понимала слов, но назначение песни было понятным без перевода: колыбельная или похоронная, или и то и другое, потому что здесь разница между ними стёрлась. Погребальная песня для тех, кого сожгли без прощания. Единственные проводы, возможные в этом месте.

Руки Юкико мыла ледяной водой из ведра, протирая спиртовым раствором вместо мыла. Пальцы были красными от холода, в трещинах, в чужой засохшей крови под ногтями. Закончив, поправила узел волос на затылке отработанным за тысячу повторений движением.

Из коридора крикнул санитар:

— Мадам Ишикава! Ещё семеро!

Она насухо вытерла руки тряпкой и вышла к следующему ряду носилок. Сорок девять часов без сна. Руки всё ещё не дрожали.

Восьмой день начался так же, как закончился седьмой, и шестой, и пятый: грохотом орудийных башенок, хриплыми командами на стенах и тусклым светом прожекторов, рассекающих снежную пелену. Каждые два-три часа, преимущественно ночью, на стены набегала очередная волна: десяток Трухляков с востока, пара Стриг с запада, Жнец прощупывает южный фланг, подбираясь к стене на полтораста метров, замирая под обстрелом и уходя обратно в туман, когда башенки начинают бить прицельно. Ни одна из этих атак не была штурмом. Каждая была укусом: мелким, раздражающим, рассчитанным не на то, чтобы убить, а на то, чтобы не дать отдохнуть.

Стоя на внутренней галерее северного сектора, я наблюдал, как башенки расстреливают очередную ночную волну. Светящиеся росчерки маготехнических снарядов расчертили предрассветное небо, разнося в клочья основную массу Трухляков ещё на подступах. Трое уцелевших доковыляли до недавно созданного геомантами рва перед стеной, и стрелки с галереи положили их короткими очередями. Тела свалились вниз, к остальным. Во рву их скопилось уже несколько десятков, припорошённых снегом. Ни одно не шевелилось. Пока. Вскоре их сверху зальют топливом и сожгут, как делали каждый день, пока густые леса вокруг Бастиона не извергнут из себя новую партию.

Справа от меня часовой, молодой парень с обмотанным шарфом лицом, привалился к парапету и задремал стоя, прижав карабин к груди. Будить не стал — до следующей волны оставалось часа полтора, пусть спит. Его сменщики грелись в деревянном блиндаже, вросшем прямо в кладку стены: живые стволы, переплетённые фитомантией в плотный кокон с бойницами, внутри почти тепло по сравнению с галереей. Оттуда доносилось бормотание и запах разогретой на спиртовке похлёбки.

Цель Хлада читалась без труда. Не прорыв, а расход: боеприпасов, магии, нервов. Каждая атака заставляла защитников бежать к участку под угрозой, каждая отнимала ещё несколько часов сна. Мёртвым не нужен отдых, живым он нужен каждую ночь, и восемь дней непрерывающегося давления порядком расшатали нервы всем защитникам. Драки и ссоры стали нормой. В одной казарме чуть не дошло до поножовщины из-за недосыпа, холода и урезанных пайков. Военная полиция коршунами носилась по городу, пытаясь погасить тлеющие угли.

После ракетного удара ситуация изменилась, и нельзя сказать, что целиком в нашу пользу. Да, за одну ночь мы уничтожили больше десяти тысяч Бздыхов, двадцать Жнецов и одного Кощея. Результат впечатляющий. Абсолют ответил мгновенно: рассредоточил армию по лесам, накрыл всю область вокруг развалин казино ледяным куполом из промёрзшего грунта, чтобы не допустить новых потерь среди командиров. Следующие залпы РСЗО по рассредоточенным группам дали несравнимо меньший эффект: тысячи мертвецов, разбросанные по лесу по десять-двадцать в группе, плохо подходили для подобного оружия. Ради экономии ракет я свернул обстрелы. Они нам ещё понадобятся.

Детройтский Бастион тем временем делал то, для чего был построен. Три слоя обороны работали как единый организм: зачарования стен, рунные цепочки, вплавленные в бетон при строительстве, светились ровным насыщенным светом; артефактные накопители непрерывно подпитывали контуры Эссенцией; живые маги гарнизона латали бреши собственным даром, затягивая каждую пробоину в плетениях за секунды. Из скрытых ниш в кладке выдвигались орудийные башенки — снаружи ничем себя не выдававшие, изнутри представлявшие собой поворотные постаменты с маготехническими орудиями, чья пробивная сила втрое превышала обычные пороховые аналоги. Прожекторы обеспечивали видимость, механические прицелы не зависели ни от темноты, ни от усталости стрелка. Огненные трассы снарядов прочерчивали ночное небо над заснеженным Детройтом, и каждая лавина тварей, набегающая из тумана, встречала стену огня.