Беатрис издала нечто вроде скептического хмыкания.

– Не верите в любовный пыл Фатимы? О, придется поверить! Видели бы вы, какую речь она произнесла в защиту своего милого!.. Кстати, что вы нашли на ее счет?

Девушка раскрыла блокнот, исписанный педантичными строками.

– Нет никаких сведений о сыне Фатимы-аллен, упоминается только дочь.

Альваро нахмурился:

– Скверно. Это портит нашу версию… А может, у дочки был еще брат?

– О брате ничего не сказано.

– Ах, вот в чем дело: сына-то записали как ребенка Карменситы Эстевос, а не Фатимы Ир-Рейи! На самом деле, у Фатимы двое детей: дочь от законного мужа и сын от пирата!

– Я нашла сведения только о дочке. Хотите послушать?

– Разумеется!

– Ее зовут Уноко Ир-Рейя. Странное имя, видимо чужеземное. Фатима – наполовину солантийка, вы знали?

– На солантийский язык тоже не похоже… Что известно об этой Уноко?

Беатрис вдохнула поглубже и зачитала из конспекта:

– Девочка ужасно страдает под гнетом деспотичной и холодной матери. Попыталась перейти из эсферы Права в Искусство, но проиграла спор. Мать заставила Уноко поступить в юридическую школу, ненавистную душе девочки. Уноко стала прогуливать учебу и заниматься саморазрушением. Многократно представала перед судом за – читаю по списку. Порчу имущества школы. Мелкие кражи в магазинах: нижнего белья, обуви, украшений, спиртных напитков. Пьянство и шумное веселье в: лекционных аудиториях, судебных залах, в общественном парке, на кладбище. Распутное поведение с участием трех мужчин одновременно, двое из которых были муарами.

– О, бездна…

– Всякий раз Уноко была оправдана либо отделывалась маленьким штрафом. Ни один судья Лаэрты не хотел связываться с Фатимой-аллен. Девочку даже не отчислили из школы! Но в конечном итоге она сама бросила занятия. Утверждается, что в последний день Уноко задержалась в аудитории права, сняла юбку, обмазалась мелом и оставила на доске белый отпечаток собственной задницы. Таков был ее прощальный привет материнской эсфере. После этого записей об Уноко нет. Видимо, она больше никуда не поступила на учебу, а просто ведет жалкую жизнь пьяницы и распутницы.

Беатрис закрыла блокнот и добавила от себя:

– Естественная судьба ребенка холодной и нелюбящей матери. Девочка была готова на все, лишь бы обратить на себя внимание.

Альваро вздохнул:

– Ужасная история… Лишь одно хорошо: нам не придется преследовать это бедное создание. Очевидно, что мститель – не Уноко, а сын да Виры.

– Как же мы его найдем?

Лицо писателя подернулось тенью:

– Боюсь, что никак. Его имени мы не нашли ни со стороны Фатимы, ни со стороны да Виры. Есть еще лже-мать – Карменсита. Но ее имя, скорее всего, вымышлено, а настоящего мы не знаем.

– Возможно, есть какая-то зацепка?..

– Если б была, то Фатима-аллен уже сама нашла бы ребенка. Она давно развелась с мужем, ничто больше не мешало вернуть сына – кроме неизвестности. Какой бы холодной ни была Фатима, но бросить собственного сына в борделе – это слишком, даже для нее!..

Беатрис нахмурилась:

– Стало быть, мы в тупике. А вы, маэстро, еще и в опасности. Если не найдете мстителя, то он найдет вас!

Да Силва подмигнул:

– Он нипочем меня не догонит, пока меня возит самый быстрый водитель в Лаэрте! А у нас остался иной способ вычислить его. Мститель убил доктора Хуанеса – на белой земле, не оставив улик. Если поймем, как он это сделал, то выйдем на его след.

– Прекрасно! Каков план?

– Завтра после лекции поедем к доктору домой и снова там все осмотрим. В прошлый раз меня отвлекал Фернан. Я мог прозевать кое-что важное.

– Тогда поедем прямо сегодня!
– Беатрис решительно надела очки.

– Нет-нет, сегодня у меня рандеву с прекрасной незнакомкой.

Она сняла очки, чтобы смерить наставника осуждающим взглядом.

– Вместо того, чтобы готовиться к лекции или хотя бы искать убийцу, вы тратите время на странных женщин?

– Поверьте, это лишь для отвода глаз, чтобы запутать преследователей! Слушая сладкие слова дамы, я буду думать о мертвом докторе и ни о ком другом.

Лейтенант Кляйн обогнул храм Сеятеля Духовного и углубился в лес по кошачьей тропе. Весна в этом году накатила неожиданно быстро. Пахло сыростью, ветви деревьев плакали каплями талой воды, а при порыве ветра скидывали с себя тяжелые влажные лоскуты снега. Тропа под ногами лейтенанта обратилась в полосу грязной каши, каблуки погружались в нее с противным чавканьем. Кляйн ненавидел этот звук. Плямканье грязи казалось воплощением самой сути здешнего захолустья. Если бы лейтенант свел в одну тетрадь все столичные радости, по которым скучал, то список занял бы десяток страниц – но возглавлял бы его звонкий стук каблуков по мощеному плацу.

Лейтенант Кляйн вошел в женский поселок, который по воле некоего юморного дурака назывался Катцен. Лейтенант прошагал мимо казармы и не глянул в сторону часовых, лишь на слух отметил, как приклады их ружей стукнули оземь. Часовые не являлись подчиненными Кляйна, но вытянулись “смирно” при его появлении. Это было правильно.

Лейтенант приблизился к дому с синей ласточкой на двери. На крыльце этого дома, как и у казармы, дежурила пара часовых. Они тоже встали во фрунт, впечатав приклады в половицу. Кляйн кивнул им и потопал ногами, сбивая грязь с сапог. Глухой унылый звук. Все в этой глуши – глухо.