– А он может?

– Конечно. Ты сам говорил, что только вера помогла тебе. Изменишь вере – и Сеятель отвернется от тебя. Никогда больше ты не создашь Колодец.

Потом она принялась описывать прелести жизни в Дангаре. Они поселятся в столице, купят большой особняк, почти как у дворян. Заведут камней – может быть, целых две дюжины. Грета будет заботиться о них, а Рэд – копать шёнбруны во славу божью...

Он слушал не слишком внимательно, поскольку решил: сначала точно поедем домой, а там, глядишь, Грета полюбит Каталию и прекратит упрямиться.

* * *

А потом каталиец окреп настолько, чтобы позволить себе прогулку. И посетила его шальная мысль: совершить с Гретой выход в свет. В Лаэрте влюбленные парочки ходят на танцы, в театры, в картинные галереи... Здесь, ясное дело, ничего такого нет. А Рэд, признаться, и в Каталии-то не был особенным ценителем искусства. Но сейчас почему-то приспичило ему выйти куда-нибудь по-особенному, празднично.

И он предложил Грете:

– Давай завтра пойдем в церковь.

Она ответила:

– Ты перепутал, завтра службы нет.

Он постарался объяснить:

– В этом и штука! Мы там будем одни, без никого! Выйдет необычно.

Это выбило ее из колеи. Целый день девушка ходила в сомнениях и роняла обрывки слов:

– А можно ли?.. Ведь неловко... Гордыня... Не по правилам... А что надеть?.. А нам откроют?.. Что, если кто-нибудь увидит?..

Грете было очень неловко явиться к Сеятелю в гости вот так, без приглашения. Но с утра следующего дня она стала прихорашиваться. Искупалась, сделала ногти, надела черные чулки с кружевом и красное платье с декольте, нарумянила щеки, начернила брови и ресницы, прилепила мушку на щеку... Словом, приобрела вид заправской путаны из Старой гавани. Рэд пришел к выводу: Сеятель не любит, когда люди хитрят. Шлюха пусть выглядит шлюхой, а бандит – бандитом. Что ж, это честно. Рэд надел свои любимые пиратские сапоги, подпоясался красным кушаком, одолженным у Греты, подправил бороду, чтобы торчала покуражистей, а волосы зачесал на лоб, чтобы лихо сверкать глазом из-под черных прядей. Посмотрел в зеркало – остался доволен: настоящий мастер тени!

Взявшись под руки, они направились в церковь. Шли они не торопясь, как на прогулке. Прогулочный шаг стоил усилий: Рэд привык шагать широко и вразвалку, а Грета – семенить. Ну, ничего, подстроились и начали наслаждаться. Погода стояла самая славная, весна целиком вошла в свои права. Щебетали птицы, припекало солнышко, тут и там радовали глаз распустившиеся ландыши. До храма дошли слишком быстро, и Рэд предложил:

– Давай прогуляемся еще.

Двинули дальше, и вскоре очутились в главном поселке. Была середина смены, камни трудились на своих цуштандах. На пути встречались только вольные: писари да офицеры. Грета робела перед ними и опускала взгляд, а Рэд кивал им в знак приветствия. И встречные вольные люди - даже офицеры - кивали в ответ. Многие удивлялись, хмурили брови, но ни один не оставил его без ответа.

– Видишь, милая: нас уважают!

Будь Рэд более склонен к самоанализу, он заметил бы в себе перемену. С каких пор его заботит, что думают другие? Всю жизнь он плевал на чужие мнения: хоть сеньоров, хоть донов, а тем более – чужестранцев. Месяцы рабства сказались на нем: обычное людское уважение, которое в Каталии считалось неотъемлемым правом, теперь радовало, как особая привилегия. Рэд ощущал себя главарем или капитаном, хотя всего лишь стал свободным человеком...

Но он не копался в себе. Было радостно – вот и радовался.

Руку об руку с Гретой подошли к центральному зданию, поздоровались с часовыми. Служивые не удержались от того, чтобы обшарить глазами гретины прелести. Это тоже было приятно. В здешних краях Грета – самая красивая девушка, и теперь она принадлежит только Рэду! Для порядку он показал солдатам кулак: даже не думайте, не про вас пташка.

А когда двинулись дальше, Рэд ощутил затылком пристальный взгляд. Обернулся. На балконе третьего этажа курил барон Ландау – и внимательно следил за парочкой.

Грета нашлась мгновенно: сразу присела в реверансе, склонив головку.

– Гутен таг, герр барон.

Рэд тоже поклонился по ее примеру.

Ландау смотрел сверху вниз. На его лице не было обычной надменности, не было гнева или удивления, или какого-либо иного чувства. Он смотрел так, как можно смотреть на гвоздь или скамейку. Рэду стало не по себе.

– Гутен таг, герр барон, - повторил он с легким нажимом, как бы требуя реакции. Он понимал, что может разозлить Ландау, но гнев был бы лучше полного безразличия.

– Гутен таг, - наконец, произнес барон и сделал движение трубкой.

Любовники двинулись дальше. Когда терем пропал из виду, Грета сказала:

– Ты очень смелый.

И снова Рэд не заметил перемены в себе. От слов девушки он с гордостью выпятил грудь: да, я смелый, одолел свою робость перед этим типом! Меж тем, еще год назад он не робел ни перед донами, ни перед капитанами, ни перед самим солантийским дожем.

И вот их тропинка привела обратно к храму. Рэд дернул дверь – оказалось открыто. Он откашлялся и сказал в пустоту: “Гутен таг”, - затем вошел. В безлюдном храме царили тени, пахло благовонием, лаком и сосновым брусом. Эха не было, лишь половицы скрипели под ногами, и этот звук почему-то казался оглушительным. Втянув голову в плечи, Грета шла на цыпочках. Рэд собирался быть уверенным и дерзким: что ему храм чужеземного святого? Но почему-то тишина смутила и его. В полном молчании дошли до фрески с Колодцем, перед которой Грета сразу принялась молиться. Рэд не понимал слов, но слышал заискивающие жалкие ноты. Девушка старалась унизиться перед Сеятелем. В конце молитвы она преклонила колени и поцеловала ноги святого, изображенного на фреске.