– Здравствуй, любимая, - сказал Дитрих.

Мари окинула его долгим взглядом и заявила:

– Ты грязный. Поди, и вши есть. Не смей тут раздеваться!

– А где же?.. Я домой пришел…

– Сначала ступай в баню, потом сюда.

Так и не обняв жену, Дитрих убрался из дому. Общественная баня в гехай была роскошью, пришлось изрядно раскошелиться. Он попробовал утешиться мыслью: после долгой разлуки ложиться в супружеское ложе, конечно, лучше чистым. Но понял, что постель его скорей пугает, чем прельщает. Отвык он от этого дела, и Мари от него отвыкла. Неизвестно, как все получится… Гораздо больше хотелось другого – услышать хоть пару нежных слов.

Он вернулся домой, чистый и пахучий. Милоша с вещами пока оставил во дворе, а сам, робея, вошел к жене.

– Ну, вот я…

Сын спал в колыбельке, Мари ждала мужа за накрытым столом.

– Здравствуй, Дитрих. Садись, поешь.

– Дай хоть обниму сначала! Сколько не виделись...

Она не стала возражать, он прижал ее к себе. Мари была мягкой и очень непривычной на ощупь. Вместо нежности он чувствовал стеснение и пустоту. Вскользь поцеловав жену и отстранился.

Мари ощущала ту же неловкость, и сходство чувств немного сроднило их. Она оттаяла, улыбнулась:

– Прости, что я так… Внезапно появился, сбил с толку. Но я рада тебе, очень рада!

– Внезапно?..
– переспросил он.

– Прекрасная неожиданность. Я соскучилась по тебе! Скажи: ты надолго?

Он повторил:

– Надолго ли я?..

– Хотя бы месяц отпуска будет?

Дитрих напрягся.

– Ты что, не получила письмо?

– Давно уже, в конце весны. Ты не писал про отпуск.

Это было скверно, и весьма. Зная характер жены, Дитрих послал ей подробное письмо из Лацени, в котором изложил худшую новость – об отставке. Он полагал, что почта обгонит его, и к приезду Дитриха Мари успеет успокоиться. Однако письмо не пришло.

– Любимая, я должен тебе сказать… амм… только умоляю, не расстраивайся…

Она тут же подобралась, ожесточилась лицом.

– Ты мне изменил?

– Что?.. Нет, конечно нет!

– Трусишь признаться?

– Амм… да не в этом дело!

– Ах, что-то еще?

– Да не “еще”, причем тут “еще”! Есть одна новость, не самая хорошая, но и не совсем плохая. Тут даже есть чему порадоваться. Словом… амм… я в отставке.

Мари не поняла:

– Тебя переводят на новое место?

– Я ушел со службы. Вернее, меня отставили.

Дитрих собрался с духом и рассказал обо всем, что случилось. То есть - почти обо всем. Как и на допросе, он скрыл маленькую долю правды.

Жена сухо спросила:

– Верно ли я поняла: тебя выгнали с позором?

– Ну, что ты говоришь, какой позор! Я совершил подвиг, спас батарею!

– Я не о том спросила! Тебя отставили без выходного пособия, верно?

– Да, но это на время следствия. Когда оно завершится, меня либо восстановят на службе, либо выделят пособие.

Либо расстреляют – имелся и такой вариант. Но об этом Дитрих промолчал.

– А когда окончится следствие – можешь сказать?

– Должно быть, скоро. Поймают тех камней, допросят, получат подтверждение всех моих слов.

– А их скоро поймают?

– Уже давно должны были! Слыханное ли дело – чтоб камни убежали насовсем!

– Должны были давно, но еще нет? Тогда, может, и вовсе не поймают?

– Да как это возможно!

– Проще простого! Они из Олландии двинули в Мергану! За месяц-то можно дойти пешком. А из Мерганы их уже не вернешь!

– Ну, вряд ли… Хотя, может и так…

– И что тогда? Так и останешься под подозрением? Следствие затянется на год?

Дитрих огрызнулся:

– Да откуда мне знать?! Я ж не коготь кайзера!

– Не знает он, видишь ли! А жить нам на что – знаешь?

– Придумаем что-нибудь…

– Что придумаем, скажи на милость?!

– Ну, сбережения…

– От силы до зимы. А дальше как?

– До зимы еще долго. Может, решится со службой.

– А может, и нет!

Он взял жену за руки.

– Послушай… Ну, послушай же. В этом есть и светлая сторона.

– О, неужели! Как любопытно!

– Все время, пока шли бои, меня терзала совесть. Мы перебили, искалечили множество людей, и не только военных. Плютву закидали бомбами, разнесли полгорода. Десять тысяч олландцев заклеймили в камни. Мне было стыдно участвовать в этом! Грязно, жестоко, грешно… Хорошо, что теперь я не обязан!

Мари даже не попыталась понять.

– Стыдно ему! Что твои жена и сын будут голодать – это не стыдно? Что померзнем зимой, что Хайнц помрет от простуды – не стыдно, да?!