– Все будет хорошо, найду другую службу.

– Уж ты найдешь, конечно! Толку от твоих поисков…

– Это не так-то просто. Могла бы посочувствовать, а не грызть.

– От сочувствия к тебе – никакого проку! Как не было работы, так и нет! А я сижу одна с мелким, света божьего не вижу. Мне бы кто посочувствовал!

Она покраснела и налилась злобой. По опыту Дитрих знал: разговор уже бессмыслен, жена ничего не услышит. Но все же попробовал объяснить:

– Пойми меня, пожалуйста. Все это не так уж плохо. Бог послал мне это во искупление. С каждым днем неудач мне становится легче на душе.

– Ах-ха-ха! Бог послал, уж конечно! Сеятель только и думает: как там Дитрих фон Дорт? Не послать ли ему то, не послать ли ему се?.. Раз так, пусть лучше денег пошлет!

Через силу Дитрих выдавил слова:

– У меня на душе пятно. Я сделал нечто очень плохое.

Мари застыла.

– Кто она?

– Что?..

– Кто твоя девка?!

– Да нет никакой девки! Я говорю о другом!

– Ах, неужели?! Пятно у него на душе. Пропадает целыми днями неизвестно где. В постели – что бревно, лежит и не шевелится. Отвечай: кто она?!

– Послушай. В том бою, когда погиб фон Зейдвист, я…

– Да не морочь мне голову! Как зовут девку? Давно случилось?!

– Я уб… - начал Дитрих и осекся. Понял, что будет: жена высмеет и это, унизит издевкой, не поверит. Но рана его совести была слишком серьезной, чтобы позволить Мари плюнуть туда.

Он сказал:

– Ничего ты не поймешь. Не хочешь слушать – разговор окончен.

– Да я тебя слушаю во все уши! Ты ж сказать не можешь, трус несчастный!

Поручик развернулся и ушел из дому.

Этим вечером Дитрих сделал худшее, что можно после ссоры с женой: взял денщика, пошел и напился. Милош живо одобрил хозяйское решение:

– Наконец-то вы разума набрались! Выпивка на то и дана мужчине, чтобы терпеть женские фортели. Спорить с бабой или задабривать, или увещевать – это все бесполезное дело. А вот примешь хорошенько – сразу жизнь наладится!

Зашли в ближайший кабак и приступили к делу. Поручик только пил, денщик пил и делился мудростью:

– Бабы ненавидят, когда мужья пьют. Знаете, почему? Потому, что шнапс имеет особую силу. Жена может покорить мужа: где накричит, где поплачет, где завиноватит – словом, как-нибудь возьмет под каблук. Но над шнапсом она власти не имеет! Сила шнапса – сильнее, чем бабья. Пока муж под шнапсом, жене с ним не совладать.

– Откуда знаешь?
– удивился Дитрих. – Ты ж не женат.

– Раньше был. Потом ваш отец меня купил и к вам приставил, а женка осталась у прежнего хозяина. Так и разошлись.

Дитрих ужаснулся:

– Отчего ж ты раньше не рассказывал? Я б наскреб денег и выкупил твою супругу!

– Да потому и не рассказывал, что у вас доброе сердце. Не ровен час, и правда подкинули бы мне подарочек в женском виде. А на кой мне это счастье? Нет уж, герр поручик, я столько не выпью. Вот стало у вас худо с деньгами – теперь можно рассказать без опаски…

Они выпили за добрые сердца и за мудрость Милоша, и за силу выпивки. Потом Дитрих заявил:

– Скверно на душе… Пойдем погуляем. Хочу увидеть что-то омерзительное.

Забрав с собой початую бутылку, они пошли бродить по улицам Хофштадта. Ноги несли Дитриха в самые мрачные закоулки, глаз выхватывал изнанку мира, обычно обходимую вниманием.

Камни-лопатники ездили телегами по ночным улицам и сгребали обильно рассыпанный за день навоз. Мостовая отчаянно смердела. Сотни тысяч коней наваливали на нее кучи, навоз забивался в щели между булыжников и гнил в летнюю жару.

Посреди сухого русла Вунды кто-то копошился, кто-то ворчал, кто-то стонал. Русло считалось священным местом, многие забирались туда ради благости и успеха в деле. Больные обтирались грязью, чтобы исцелиться; бродяги варили похлебку из водорослей; лишенные ума рыли ямы, чтобы спать в священном грунте. Извилистая ямина русла лежала в полной темноте, потому ее любили также воры и бандиты. Там они пересиживали ночь вдали от городовых – ни одна облава не сунется в русло.

Дитрих пил на ходу и наслаждался мерзостью родного города. На ее фоне он поднимался в собственных глазах, но ощущал в то же время и странную симпатию к уродству.

У Молочного моста под фонарем дежурили девки. Одна бледная, тщедушная подошла к нему:

– Не желает ли добрый господин?..

Ей было на вид лет тринадцать. Конечно же, камень на шее, клеймо на голой руке.

– Мала ты для этого дела.

– Я все умею. Идем со мной, добрый господин.

– Это гадко, - Дитрих стряхнул с себя ее руку. – Думаешь, я лягу с ребенком?

– Ложиться не обязательно…

Он оттолкнул ее и бросил марку.

– Возьми, исчезни с моих глаз!