Шрифт:
– Постой!.. Постой же! – закричал Дитрих.
– Я ухожу, а вы как хотите.
Распахнула дверь, шагнула на площадку.
– Твоя взяла, стой! Мы уйдем!
– Моя взяла? Ты мне одолжения делаешь?!
– Нет…
– Явился пьяный вдрызг и строишь оскорбленного!
– Да я не строю… вернись, пожалуйста…
– Ма-ма-мамааааа! – захлебывался Хайнц.
От всего кошмара поручик почти уже протрезвел. Вытолкал Милоша прочь, за локоть взял жену, осторожно, как шелковую, ввел назад в квартиру. Ощутив победу, она стала добивать противника.
– Гляди: твой сын рыдает! Ты довел! Принеси воду, молоко, пеленки… Нет, не смей прикасаться к ребенку! Дай все мне и уходи. Вернешься, когда приведешь себя в порядок.
Мари села в гостиной. Дитрих, как песик, заметался по квартире, принес одно, второе, третье. Служанка все это время была рядом, но Мари давала приказы только мужу.
– Лягу здесь, на диване. В спальню не пойду, ты испачкал простыни. Иди, принеси подушку.
Поручик помчал за подушкой. На стене спальни мельком увидел зеркало, а в нем – себя: растрепанного, перепуганного. Остановился и зачем-то посмотрел себе в глаза. Вернее, попробовал, но не смог. Столько ничтожности было в них, что взгляд сразу отскочил в сторону.
– Подушку и одеяльце! – крикнула Мари.
Дитрих отклонил зеркало. За ним имелась щель в стене, а в щели – семейный тайник. Поручик выдернул все, что там было, и сунул в карман. Взял подушку с одеялом, принес жене.
– Теперь ступай.
– Хорошо, как скажешь…
– Стой. Поклянись, что такого больше не будет.
– Да, любимая…
– Клянешься?
– Клянусь.
– Если нарушишь, не прощу.
– Я знаю…
Он вышел прочь, унося с собой все сбережения.
Фрау Гизеке долго не отпирала на стук, и не диво – в третьем-то часу ночи. Наконец, открыла, увидела Дитриха, охнула:
– О, господи, что приключилось?!
Поручик протянул ей двадцать банкнот по десять марок.
– Фрау, я хочу купить чудо.
– О чем ты, славный?..
– Вы говорили: рыбалка у баронессы стоит двести. Снимает сердечную боль.
– Ох, горе горькое… Это ж все ваши деньги!
– Не все, чуток осталось. Любовь дороже.
– Славный, ты же понимаешь: рыбалка – ненадежное дело. Может статься, деньги уйдут, а любовь не вернется.
– Знаю. Но вы говорили: будет великий мастер-рыбак. На него одна надежда. Прошу вас, фрау: возьмите оплату и пошлите слугу купить билет.
Хозяйка охнула:
– Да куда же!.. На дворе ночь!
– Сейчас пошлите, очень прошу. Я себя знаю: завтра струшу, захочу откатить. Сделайте прямо сейчас, чтобы возврата уже не было.
Она колебалась.
– А что ж Мари скажет?..
– Неважно, что. Меня послушайте. Мне помирать, а не ей. Станет Мари вдовой – тогда ее наслушаетесь.
Он ударил по больному, фрау Гизеке аж побледнела. Потом нахмурилась:
– Сгущаешь краски… Не надо так со мной, я боюсь этих слов.
Он сунул деньги ей в руку.
– Ответьте: поможете или нет?
– Помогу.
Фрау Гизеке взяла оплату.
Шпионы и реформисты
Ни усталость, ни ночная тьма не сдержали порыва двух друзей. Ведомые праведным гневом, Альваро с Фернаном сбежали в холл гостиницы — и сразу узрели негодяя. Усатый тип в фуражке и кожаной куртке, с шоферскими очками в нагрудном кармане — вне сомнений, тот самый водитель зеленого экипажа. Он что-то втолковывал управляющему гостиницы.
Только что, в тиши комнаты, Фернан Герейра решительно настаивал на покарании шпиона. Но теперь, перед лицом врага, Фернан вспомнил о своей врожденной интеллигентности и деликатно отошел в сторонку, предоставив действовать да Силве.
Альваро тоже не имел опыта в общении со шпионами. Потому сделал то, что уместно смотрелось бы на страницах книги - схватил прохвоста за ворот и грозно спросил:
– Кто вы такой и по какому праву следите за нами?!
Выпучив глаза, шпион выдавил только:
– А?..
– Кто вас послал?!
– Э?..
– Не прикидывайтесь, будто не понимаете! Вы приехали в зеленой машине?
– Ну, это…
– Вы преследовали нас от самого Ортияра! Мы видели вас ясно, как сейчас! Когда мы заглохли, вы проскочили мимо, чтоб не вызвать подозрений. Но продолжали следить, и вот очутились здесь!
От шпиона явственно несло спиртным. Успел пропустить стакан винца, пока друзья толкали тяжеленную машину. Это взбесило Альваро гораздо больше, чем сам факт слежки. Как несправедливо! Одни страдают, а другие прохлаждаются в таверне!