– Однако я все же скажу: важнейшим правом человека в нашей стране является свобода слова. Каждый может сказать что угодно, не боясь преследования со стороны закона. Что угодно, маэстро! Например: “Я ненавижу Альваро да Силву”. Или: “Этот мерзавец соблазнил мою жену”. Или даже: “Я тебя прикончу, чертов писака!” Понимаете, маэстро? Угроза словом – это часть той самой свободы слова, которую все мы любим и ценим. Вы, как частное лицо, можете ответить автору записки любым способом, вплоть до вызова на дуэль. Но я, представитель закона, не имею права наказать человека за слова. За любые слова. В частности – за: “прекрати это”.

Альваро осознавал данный нюанс. Но кроме слов оставался палец.

– Дело не только в записке, сеньор Ингрес. Этот негодяй изувечил женщину!

Сыщик склонил голову набок:

– Позволю себе напоминание: в Каталии любая добровольная сделка – законна. Я знал художника, который проткнул шпагой свою модель. Девушка месяц пролежала в больнице и чудом выжила, однако не подала иска. Между нею и художником был договор: он заплатил ей именно за то, чтоб написать портрет девушки, истекающей кровью.

– Вы всерьез думаете, что хозяйка пальца отдала его по своей воле?

– Я думаю, что лишь хозяйка пальца может подать жалобу на его отсутствие. Никто, кроме нее, не пострадал, и, следовательно, не имеет права для иска.

– Но что же мне тогда делать? Ждать, пока он меня убьет?!

– Уверен, такого не случится. Тем более – на белой земле.

Тогда Альваро выкрикнул то, что на самом деле его волновало:

– Но я же не смогу писать!

– Почему?
– искренне удивился Ингрес.

– Да из-за этого! Из-за всего!

– Хотите, заберу палец?

– Вы не понимаете… Я все равно буду думать об этом. А чтобы писать, нужно полностью сосредоточиться!

– Хм-хм… Попробуйте выпить кофе.

На том они распрощались. Диего Ингрес вернулся в участок, прихватив с собой улику, а да Силва поплелся в академию Искусств.

* * *

После лекций он вернулся домой, сел за стол и долго, тупо глядел в стену. Мысль была одна: какого черта эти гады не дают мне творить?! Я же хочу немного: просто сесть и писать! А они, все они, все эти гады будто сговорились...

Сначала Беатрис. Задергала, замучила со своей главой. “Прочтите, маэстро, ну прочтите, ну похвалите меня...” Пустой болтовней все мои мысли распугала!

Потом реформисты. Паровые машины им мешают. Увольняют их, видите ли… Это ваша беда, сеньоры, а не моя. Нечего меня впутывать! Еще и надеетесь на меня – выдумали глупость!Да я сам на себя не надеюсь…

Ну, а потом еще и этот… “Прекрати писать”. Почему я должен прекращать? Может, я только этого и хочу – написать книгу. Я создан для творчества! А вы, мерзавцы, сволочи, мне мешаете!

Ехидный голосок в голове Альваро отвечал: ну, так твори. Прямо сейчас. Вот же сидишь за столом – возьми перо, пиши!

Он попытался так и поступить. Вынул из ящика стола свои заметки… Сразу вспомнился отрубленный палец, лежавший в этом же ящике, на этом блокноте. Альваро оторвал и выбросил испорченные листы. Взял новый блокнот. Пересел на другое место. Мысли продолжали крутиться вокруг пальца. Причем без какого-либо развития, просто монотонным повторением: “прекрати писать” - вот гады!
– “прекрати писать” - проклятые сволочи! Ничего больше. Ни единой идеи по поводу книги.

– Да сожрет вас бездна!

Он выругался, сгреб в охапку листы, сбежал вниз, сел на диван. Забыл перо и чернила, сбегал за ними, уселся. На диване было неудобно – некуда положить листы. Пересел за кухонный стол. Табуретка оказалась твердой, он принялся ерзать задницей по дереву. Если б было удобно, и никто не мешал, и не было проклятого пальца - я б написал такое!.. Уже сегодня к вечеру окончил бы первую главу – про таинственную смерть доктора! Убийство на белой земле – это же уму непостижимо!

Голосок возражал: да ты бездарность. Что бы ты написал, а? Придумай хотя бы одну достойную фразу.

Альваро брал перо и начинал думать, и в голову лезло прежнее. “Прекрати!” Палец. “Мор на вас надеется”. “Приходите вечером”. “Маэстро, прочтите мою главу”. Палец. “Маэстро, у вас все в порядке?”

– Чертовы твари! Отстаньте от меня!

Захотелось есть. Дома осталась засохшая лепешка и несколько бутылок вина. Пить нельзя – тогда точно ничего не напишу. Сухая лепешка не лезла в горло. Сходить бы в трактир, но денег нет… Можно попросить в долг, мне дадут. Можно пойти к Малене – она будет рада угостить. Но, наверное, начнет расспрашивать… Точно начнет, это же Малена. Заболтает, собьет с мысли. Только я настроился на творчество, как снова… Стоп, а разве я настроился? Вот сейчас – о творчестве думаю?