В комнате, куда меня заводят, плотно закрыты жалюзи, пахнет медикаментами и противно монотонно, но на разный лад, пикают огромные медицинские системы. На койке — совсем как из американских фильмов про врачей — опираясь на подушки, сидит Марат. Весь утыканный трубками, словно оживленная мумия. Вот только выглядит очень даже ничего как для человека, который провел в отключке не один день. Его состояние выдают только заметно полысевшая голова и впалые щеки. Но так он внушает еще больше ужаса.

Справа, вся в строгом и черном — Алекс.

Она бы еще нимб прикупила, чтобы все окружающие точно поверили в перевоплощение.

Она смотрит на меня снисходительно, словно знает мой приговор. Кстати, возможно, не только знает, но и принимала участие в его обсуждении.

— Анфиса, — нарочно протягивая мое имя, хрипло и немного глухо басит Островский.

Подзывает меня пальцем, а когда не двигаюсь в ответ, один из охранников толкает меня в спину. Если бы не страз за дочь, я бы нашла повод довести их, чтобы мне свернули шею до того, как начнется это неинтересное кино. Чтобы не доставлять Островскому и его «новой» старой жене повод радоваться моему унижению.

Не знаю, как Островский, а эту гадина точно не упустит минуту заслуженного триумфа.

Марат осматривает меня с ног до головы. Долго и как-то уж очень пристально.

Ведет головой — и Александра уже тут как тут: заботливо взбивает ему подушку, помогает сесть выше.

Я стараюсь сдержать смех, но позволяю себе легкую сочувствующую улыбку.

Для кого весь этот цирк?

— Рад, что ты, как послушная жена, прибежала по первому моему зову, — иронизирует Островский. Не очень в удовольствие, потому что в воздухе висит и чувствуется, как ему до чертиков хочется меня избить, и невозможность это сделать наверняка намного больнее, чем воткнутые в его умирающую тушу иглы. — Ничего, что я помог?

— Спасибо, твои шавки были очень любезны, когда били меня по голове, — тем же тоном отвечаю я.

Выть хочется, но нельзя.

Улыбайся, Анфиса, пусть он не думает, что все в этом мире вертится вокруг его вялого члена.

— Где моя дочь, Марат? — спрашиваю, как только нам всем надоедает корчить милую беседу. — Если ты хоть пальцем ее…

— То… что? — зло перебивает он. Пытается наклонится, но трубки держат у постели, словно марионетку. — Побежишь жаловаться любовнику? Этому борзому щенку, возомнившему, что меня можно поиметь и ничего не получить взамен?!

— Рэйн не имеет к этому никакого отношения. Отдай Александру, и мы просто уйдем. Вот так, в чем есть. Мне ничего не нужно. Забирай все.

— Я и так все забрал, — довольно пыжится Островский. — Или ты думала, что я ничего не знаю про твои счета, визы и… ту милу квартирку в Лондоне с видом на Темзу?

Внутри все холодеет.

Я изо всех сил пытаюсь держать себя в руках и не давать ему радоваться триумфу, но паника подступает к горлу, вызывая приступ удушья, словно меня укрыло волной и уже не всплыть. Дышу ртом, но легкие пусты. Они просто высохли и не могут удержать ни капли кислорода.

У меня была последняя надежда.

Та квартира, где мы с дочерью были бы недосягаемы для щупалец Островского, и где могли бы, наконец, перестать бояться и жить полной жизнью.

Я была уверена, что все люди, которые занимались этим делом — не один месяц, чтобы замести следы и отвести подозрение — верны мне до конца. Я, черт подери, платила им за закрытые рты!

Но в конечном счете, меня просто использовали.

Абсолютно все.

И даже Рэйн — мой несостоявшийся принц на белом коне и в сверкающих доспехах.

Ему я была нужна только чтобы в очередной раз насолить отцу.

Ни для чего больше.

— Просто скажи, где моя дочь, — уже наплевав на гордость, прошу я.

Если он хочет унижений взамен на Александру — я готова стоять на коленях, целовать ему обувь, позволить сделать с собой что угодно, только бы обнять свою малышку.

Островский думает, что она — дочь Рэйна.

Человека, которого готов был убить несмотря на то, что сам же был причиной его появления на свет.

Такого унижения он никогда не простит.

Марат стер с лица земли собственного брата только за то, что узнал об их с женой романе.

Что он сделает с девочкой, которая является живым напоминанием того, что его жена и собственный сын…

— Твоя маленькая грязная девчонка в безопасности, — милостиво говорит Островский. — Там, где она находится, о ней хорошо заботятся. Но.

Это «но» тяжелым грузом со всего размаху падает мне в живот, и я непроизвольно подгибаю колени. Шакал Островского рывком дергает мой локоть, почти до хруста. Как будто собирался не дать мне упасть, по потом раздумал и решил сломать руку.