Островский недовольно морщится.

Детина отступает.

Видимо, в планы хозяина пока не входит мое членовредительство. Для чего я нужна ему целая и невредимая, раз мне, хотя бы для проформы, не двинули пару раз в зубы и не сломали нос.

— Она будет в безопасности и дальше, Анфиса, если ты выполнишь пару моих условий.

— Что угодно, — без заминки отвечаю я.

Если Островский уже все равно все решил — это бессмысленно.

Но я не хочу давать ему ни единого шанса причинить вред моей малышке.

— Какое рвение. — Он как будто доволен, чего не скажешь по заметно нервничающей Алексе.

«Спорим, Островский не посвящал тебя в свои планы и сейчас ты точно так же прозреваешь, как и я?»

— Условие первое: ты остаешься моей женой.

Я киваю, абсолютно не задумываясь над тем, для чего ему это.

Алекс нервно теребит манжет черного рукава.

— Условие второе — ты не будешь видится с малолетним ублюдком. Никогда. Даже если напишешь ему точку в сообщении — я узнаю и тебе, и твоей маленькой грязной девчонке очень не поздоровиться.

— Хорошо, Марат, — снова без намека на размышления.

Думать тут не о чем — я согласна на все, это же очевидно.

— И условие последнее.

Он намеренно тянет время, чтобы насладиться моим отчаянием.

Я впервые так долго и не моргая смотрю в его глаза.

Не задумываясь бы предложила свою жизнь и свободу взамен на жизнь и свободу Капитошки, но, если меня не станет — она больше никому не будет нужна. Даже родной бабушке.

— Ты подпишешь вот это.

Я замечаю Диану только сейчас, когда она вдруг появляется «на арене» словно черт из табакерки, и протягивает мне пару листов.

Мне достаточно бегло пробежать взглядом по строкам, чтобы понять ужасный смысл их содержимого.

Это добровольный отказ от ребенка в пользу его отца — Марата Островского.

— Маленькая страховка на случай, если решишь сбежать. Намордник и ошейник.

— И толстая цепь, — продолжаю я, обессиленно роняя руки вдоль тела. — Марат, умоляю…

— Ты подпишешь это, блядь! — неожиданно взрывается он, и даже охрана за моей спиной делает пару шагов назад.

От ударной волны «Островский» отшатываются все.

Кроме меня.

Потому что держу в руках свой расстрельный приговор.

— Ты подпишешь это и ублюдочная девчонка будет моей! А ты будешь рядом до тех пор, пока будешь покорной. Поняла, сука?!

Я лишь на миг прикрываю глаза.

Потеряв право быть матерью Алексы, я, даже если случиться чудо и получится сбежать, не смогу вывезти ее из страны, не смогу спрятаться даже в этой, потому что буду… чужой женщиной для собственного ребенка.

А если не подпишу…

Взгляд у Марата очень «громкий».

Нет никакого «если»: либо я буду при ней в роли няньки, либо меня просто не будет.

И тогда Островский все равно получит мою Капитошку, как ее законный отец.

Но надежда все равно бьется во мне какой-то перепуганной птицей, которой уже вынесли приговор, но она, глупая, все равно пытается вырваться. Чирикает что-то через силу, кричит.

— Марат… — Я изо всех сил держусь, чтобы не впасть в истерику. — Александра — моя дочь. Зачем она тебе? Я никуда не убегу — ты же знаешь. Куда мне бежать, если ты все контролируешь? Каждый мой шаг у тебя на виду.

Я пытаюсь высмотреть в его глазах хоть что-нибудь, хотя бы намек на то, что он прислушается к моим словам, поймет, что я права и даже без этой дурной бумажки мне все равно никуда не деться. Это все равно что пытаться убежать с лайнера посреди океана, надеясь вплавь добраться до острова, которого не видно даже на карте.

У меня была последняя надежда — выбраться из страны.

Теперь не осталось и ее.

Я голая и босая, без копейки денег кроме тех, которые кое-где растыканы по карманам и кошелькам. Сколько там? Пара тысяч? Это даже не смешно.

— Ты будешь подписывать, сука, или разговор окончен? — как и не слышит он.

Диана протягивает ручку.

Я беру ее дрожащей рукой.

Что мне делать?

Почему я не могу ничего придумать, когда на кону стоят наши с дочерью жизни?

— Если не подпишешь, — продолжает прессовать Марат, — ты знаешь, что будет дальше. Клянусь, что сделаю все, чтобы за твои грехи ответила твоя дочь. Каждый день ее жизни будет посвящен этому. Ты меня знаешь, Анфиса. Я слов на ветер не бросаю.