Последние слова Ян произносит нарочито выразительно, подчеркивая, что у них с отцом все-таки много общего. В частности — отношение ко всему, что я делаю. Вот только Островский почему-то не захотел отдавать мне вроде как убыточный бизнес. Потому что моя маленькая отдушина превратилась в выгодное предприятие.

— Не подумай, что я имею что-то против, но… — «Какого черта тебя принесло?» — чем могу помочь?

— Ты мне? — Ян с насмешкой поглаживает галстук.

— Я — тебе. Потому что это ты приехал в мою студию, а не я — к тебе в офис.

Хочется выразиться грубее, но он вроде как не хамит, да и опускаться до уровня базарной хабалки — последнее, на что стоит идти ради этого хлыща.

— Люблю деловых женщин — у вас хватка голодных хищниц.

Я чувствую неприятную дрожь вдоль позвоночника, когда краем глаза ловлю приколоченный к нам взгляд Островского шакала.

Ян не может не знать своего полоумного папашу. И вот эти его глазки и ноты в голосе, словно он лениво цепляет эскортницу, Островскому точно не понравятся. Последнее, что мне сейчас нужно — злить Марата и давать ему повод в который по счету раз почесать об меня кулаки.

Или — об этом мне даже думать страшно — отобрать Алексу.

Поэтому я на всю катушку врубаю «холодную стерву» и достаточно громко, чтобы слышал телохранитель, говорю:

— Если у тебя все, то убирайся, пожалуйста. Ты мешаешь мне работать.

Ян делает «страшно возмущенное лицо», машет руками, но, наконец, перестает паясничать.

— У одной моей хорошей знакомой день рождения через две недели. Я хочу порадовать ее чем-то особенным. Например, эксклюзивным ювелирным украшением, которое будет создано в единичном экземпляре, будет названо ее именем и которое будет не стыдно «надеть» даже на прием в английской королеве.

— И ты пришел за всем этим к женщине, которая делает — как ты там сказал? — поделки под высокое искусство?

— У тебя есть пара интересных работ и индивидуальный стиль. — Ян не оправдывается. Я бы очень удивилась, если бы он хотя бы «извини» сказал, не то, чтобы в открытую и без принуждения признать, что был не прав. — Не рычи, Анфиса. Я готов хорошо заплатить с учетом индивидуальности заказа, короткого срока на выполнение и твоего личного теплого участия к моей маленькой проблеме.

«Маленькая проблема» в данном случае звучит как-то сально. Словно он о геморрое или лобковых вшах, а не о предложении сделать ювелирку для его очередной «хорошей знакомой».

Ян достает из внутреннего кармана пиджака сложенный вдове белый лист, кладет на стол и щелчком отправляет в мою сторону.

Снова ловлю настороженный пристальный взгляд шакала.

Демонстративно поднимаю лист вверх, разворачиваю и показываю, что внутри не спрятаны ни фальшивые паспорта, ни деньги, ни написал хитроумный план побега.

Это просто перечень всего, что Ян почему-то посчитал важным рассказать: рост и вес девушки, ее увлечения, вкусы и характер.

— Подумал, это поможет тебе вдохновиться.

Я безразлично пожимаю плечами, но Ян понимает это по-своему, кивает в унисон каким-то своим мыслям, берет со стола ручку и в самом низу листа пишет две суммы: одна на расходные материалы, другая — за работу.

Это очень много.

Даже с учетом того, что работать придется много — сумма все равно безумно завышена.

С каких пор Ян стал таким богачом? Насколько я знаю, его попытки выстроить успешный бизнес на «зеленой энергии» до сих пор не увенчались успехом.

— Это очень особенная знакомая, — говорю я, лихорадочно пытаясь понять в чем подвох.

— Старался бы я ради транзитного пассажира?

— Мне откуда знать.

— Берешься? — Ян вдруг начинает посматривать на часы, как будто только сейчас вспомнил, что у него еще целая куча дел. — Я знаю, что ты прямо пчелка-труженица и все такое, так что если вдруг тебя не устраивает вопрос цены…

Он протягивает руку к листу, но я схватить его первой.

О том, что это может быть, подумаю потом, когда улягутся мысли и мне в лоб не будет пялиться «двустволка» взгляда шакала Островского.

— Но я хочу увидеть эскиз до того, как все пойдет в работу. Когда мы…

— Послезавтра, — быстро заканчиваю за него.

Ян довольно улыбается, салютует и уходит, оставив меня в полном непонимании.

Конечно же, Островский узнает о случившемся еще до того, как я приезжаю домой.

Он встречает меня в гостиной, в своей излюбленной позе: сидя в высоком кресле, с тростью на коленях и с капельницей в вене, которая, словно синтетическая вена, тянется от его локтя до медицинской стойки, на которой висят пакеты с прозрачными растворами.