Ну, кто так делает, Богдан Тамбовский?! Да еще выбрал для этого такую…

Но как же это все… Кажется невозможным!

– Ты это сейчас специально так говоришь! Чтобы мне не так обидно было. Что я по тебе безответно сохла! – это звучит инфантильно, я знаю, чувствую. Но слова Богдана слишком неожиданные. Я все никак не могу их переварить!

– Угу, – задумчиво тянет он. Гладит по плечу. – Слушай, а ты, получается, вещие сны видишь.

– В смысле?! – не улавливаю логику перехода. Голова кругом.

– Помнишь, ты писала мне, что я тебе снился. В красном пуховике, пушистой шапке, а вокруг снег, ветер, вьюга. У меня есть красный пуховик. И шапка из енота. А снег, ветер и вьюга тут в регулярном меню. Все, как тебе и приснилось. Только ты писала, что тебе было за меня страшно. Вот это лишнее.

И я снова вскидываю голову. Я не сразу вспоминаю эти свои дурацкие сообщения с левого аккаунта. А Богдан… Богдан их помнит. Значит… Значит, все правда.

Смотрю на него, открыв рот.

– Не надо за меня бояться, Ариша.

И закрывает теплым поцелуем мой приоткрытый от удивления рот.

Что-то круглое: торт, бублик, орбита планеты, колесо Сансары или галактика – я не знаю, любой вариант меня сейчас устраивает! – делает полный оборот. И все, наконец, замыкается. Встает на свои места. И становится понятно, зачем было тогда – и зачем сейчас. Только Богдан не дает мне насладиться моим только что обретенным полным знанием. Он все целует и целует меня. А потом прижимает снова к себе – крепко-крепко.

– Прости меня.

Я вообще не понимаю, за что ему сейчас у меня просить прощения. За то, что не проявил взаимности тогда, десять лет назад? А надо ли было? Были ли у нас шансы тогда? Я не знаю. Зато знаю, что сейчас все изумительно правильно.

– Тебе не за что извиняться.

– Я на тебя вчера накинулся… А тебе, наверное, нельзя.

Кто про что, а Богдан Тамбовский про секс!

– Ну… Да, – приходится соглашаться. Потому что-то врач что-то такое говорила. Про половой покой. И что беременеть нельзя полгода минимум. Про анализы. Про обследования. Про гормональную терапию. Я все это сейчас помню не то, чтобы очень четко. Единственное, что теперь ценю особо – предусмотрительность Богдана ночью. И еще одно я знаю четко. Половой покой – словосочетание какое смешное – это правильно. Ну, врачам виднее, конечно. Только покой душевный – он важнее. А для душевного покоя мне просто необходим Богдан. Рядом. Близко.

– Так и думал, – вздыхает он. – Давай, сходим к врачу.

– Мне кажется, тебе он уже не поможет. Ты безнадежен.

– А при чем тут я? – он явно не понимает, что я шучу. – Давай, найдем этого вашего… как их там… гинеколога. И сходим.

– Ты тоже?

– В коридоре посижу, – упорно не слезает с темы Богдан.

– Зачем?

– Чтобы убедиться. Что я тебе там… Не навредил.

Я прикрываю глаза. Я в шестнадцать не только вещие сны видела. Я еще и влюбилась в самого лучшего на свете мужчину.

Распластываю ладонь по его груди.

– Я нормально себя чувствую.

– А давай все-таки…

– А давай, ты меня снова поцелуешь?

Пока он раздумывает – хотя о чем тут думать! – приходится брать инициативу в свои руки. В общем, очень скоро становится понятно, зачем нужен такой огромный диван. На нем очень удобно целоваться в самых разнообразных позах. Но – только целоваться. Потому что еще выясняется, что Богдан фантастически упрям. И если он что-то решил, то сдвинуть его с этого невозможно. А он решил про половой покой – и упорно стоит на этом. Только целует мой живот, дует на места проколов, ужасается, просит прощения и снова целует.

Так мы и провели остаток выходных. Валялись в кровати, целовались, гладились – но умеренно! Богдану раз пять позвонили с работы, но, слава богу, ему больше не пришлось туда уезжать. То, что он отвечал в трубку, я не понимала совсем. Две трети – цифры. Остальное матом. А еще мы разговаривали. Немного про нефтехимию, но больше про прошлое. Это оказалось фантастически легко – говорить. Обо всем. Без запретных тем. Единственное, о чем я умолчала – это то, что рассказал мне Татьяна. О том, что потеря их ребенка – не случайность, а ее сознательное деяние.

Богдан пару раз обмолвился, тут же обрывая себя. Но я поняла. Почувствовала. Я теперь вообще очень многое про него понимала. Что он винит себя, может, даже не осознавая и не в полную силу, но все же винит – в том, что дважды не стал отцом. Что две разные женщины, беременные от него, обе потеряли ребенка. Допускаю, что тогда, когда ему было двадцать, и это была беременность по залету – он не переживал так остро. Допускаю. Но сейчас, спустя годы, когда это накладывается мою ситуацию – его упертость по поводу полового покоя понятна. И кажется от этого еще более… Об этом даже думать не получается, сплошной комок в горле и всепоглощающая нежность к нему.