— Так вот что вас задело.

— Меня не задело.

— Арина.

— Что?

— Вас задело.

— Вас бы тоже задело, если бы в ваш проект лезла женщина с лицом “я тут давно все решила”.

— Только в проект?

Проклятый человек.

— Да что вы ко мне прицепились с этим? — вспыхнула я. — Я вообще-то взрослая женщина, у которой хватает других проблем, кроме ваших красивых исторических приложений!

— Красивых исторических приложений? — он тихо рассмеялся. — Теперь я обязан запомнить это формулировку.

— Запоминайте. И желательно применяйте к ней, а не ко мне.

— А к вам что применять?

Вопрос прозвучал негромко.

Но так, что воздух между нами опять начал густеть.

Я упрямо вскинула подбородок.

— Здравый смысл.

— Не помогает.

— Это ваши трудности.

— Уже понял.

Он соскользнул со стола и шагнул ко мне. Не вплотную — оставляя расстояние, которое вполне можно было назвать приличным. Но только если не учитывать, что я чувствовала каждый сантиметр этого расстояния как натянутую струну.

— Арина, — сказал он, и мой организм тут же предательски отметил, как иначе звучит мое имя в его исполнении, когда он не язвит. — Между мной и Яной ничего нет. И не будет. Если вам это важно.

Сердце ударило слишком сильно.

Я сжала пальцы на спинке кресла.

— А если не важно?

— Тогда я все равно сказал бы.

— Зачем?

Он смотрел долго. Прямо. Тяжело.

— Потому что мне почему-то важно, чтобы вы не думали обо мне хуже, чем уже думаете.

Ох.

Это было уже совсем нечестно.

Я отвела взгляд к окну, потому что если бы еще секунду смотрела на него, то, боюсь, ляпнула бы что-нибудь совсем не профессиональное.

— А что, есть шанс думать лучше? — спросила я, пытаясь спасти хотя бы тон.

— Я над этим работаю.

— Пока не очень убедительно.

— Я терпеливый.

— А я нет.

— Вижу.

Мы замолчали.

И тишина была не неловкой. Опасной — да. Тянущей — да. Но не неловкой.

Вот это пугало больше всего.

Снизу донесся вопль Лизы:

— Пап! Арина! Идите срочно сюда! У меня катастрофа!

Матвей выдохнул, не сводя с меня глаз еще секунду.

— Похоже, нас зовет настоящая жизнь.

— Слава богу, — пробормотала я.

— А я бы не был так категоричен.

И, развернувшись, вышел первым.

Я задержалась всего на пару вдохов. Приложила ладонь к груди.

Спокойно, Арина.

Это просто мужчина.

Просто красивый.

Просто сложный.

Просто тот, к кому тебя уже тянет сильнее, чем нужно.

Ничего особенного.

Да-да.

Конечно.

Катастрофой оказался разбитый стакан с вишневым соком, разлитый по полу кухни, белым фасадам и — что особенно драматично — по рисунку, который Лиза собиралась мне показать.

Она стояла посреди всего этого бедствия с таким лицом, будто только что лично устроила мировую экологическую аварию.

— Я хотела просто взять воду, — прошептала она, — а он сам…

— Стакан предал тебя? — уточнила я.

Она всхлипнула и кивнула.

— И бумага теперь испорчена…

Матвей уже молча доставал полотенца.

Я присела перед девочкой.

— Так, стоп. Первое правило любой катастрофы: сначала спасаем человека, потом проект.

— Но это был мой рисунок, — прошептала Лиза.

— Нарисуешь новый.

— Он был красивый…

Вот оно.

Не сок.

Не стакан.

Не бардак.

Страх сделать что-то красивое — и потерять.

Я осторожно убрала прядь волос с ее лица.

— Слушай меня внимательно. Красивое не заканчивается, если его один раз испортили. Это просто значит, что появится другое. Может, еще лучше.

Глаза у нее были на мокром месте.

— Правда?

— Абсолютная. Я как дизайнер заявляю официально.

Сзади подошел Матвей, положил руку дочери на плечо.

— Арина права. И вообще, это всего лишь бумага.

Лиза шмыгнула носом.

— Тебе легко говорить. Ты все умеешь делать заново.

Он на секунду застыл.

А я вдруг поняла, что в этой фразе было что-то гораздо большее, чем детская обида на рисунок.