Пока мы с Лизой наверху мерили стену под будущие книжные полки, я поймала себя на том, что уже третий раз думаю не о цвете дерева, а о том, как Яна смотрела на Матвея.

С терпеливым знанием.

С женской уверенностью человека, который давно считает, что имеет право ждать.

— Арина, — позвала Лиза. — Ты чего зависла?

— Думаю.

— О комнате?

— Конечно.

Она подозрительно прищурилась.

— Врешь.

— Почему это?

— У тебя лицо как у папы, когда он делает вид, что все нормально.

Я опустилась на корточки перед ней.

— У твоего папы очень заразительное лицо.

— Это плохо, — серьезно сказала Лиза. — Тогда ты тоже станешь мрачная.

— Не дождется.

Она кивнула, но потом вдруг спросила:

— Тебе не нравится Яна?

Вот дети.

Вот же радары на ножках.

— А тебе? — спросила я осторожно.

Лиза пожала плечами.

— Она хорошая. Но рядом с ней папа всегда как будто застегнутый.

Я застыла.

— А рядом со мной?

Лиза задумалась.

Потом улыбнулась.

— Рядом с тобой он злой, живой и смешной.

И, подумав, добавила:

— Так лучше.

Все.

После этого работать стало окончательно невозможно.

Потому что если шестилетний ребенок уже видит то, что я сама боюсь сформулировать, значит, дело совсем плохо.

Очень.

Очень плохо.

Яна уехала только к обеду.

Все это время она каким-то чудом умудрялась не мешать открыто и раздражать постоянно. То оказывалась на кухне, когда мы с Матвеем обсуждали варианты отделки для столовой. То “случайно” поднималась наверх в тот момент, когда Лиза показывала мне свои рисунки. То мягким голосом вставляла замечания из серии:

— А разве детям не вредны такие темные оттенки?

— Может быть, лучше что-то более классическое?

— Матвей, ты же всегда любил сдержанные решения.

Последнее особенно бесило.

Не потому, что она говорила ерунду. А потому, что говорила так, будто знала его раньше, глубже, дольше. Будто у нее имелся какой-то ключ к версии Матвея, которой я не видела.

И самое мерзкое — меня это задело.

До противного, по-женски, иррационально.

Хотя не должно было.

Никак.

Абсолютно.

Когда за Яной закрылась дверь, я стояла у окна в кабинете, делая вид, что изучаю световой сценарий, а на самом деле пыталась вернуть себе нормальное лицо.

Матвей вошел без стука.

— Уехала, — сказал он.

— Поздравляю.

— Вы ведете себя так, будто это был визит бывшей жены.

Я обернулась.

— А разве нет?

— Нет.

— Тогда кто она? Только честно. Без ваших фирменных многозначительных пауз.

Матвей помолчал.

Подошел к столу.

Опустился на край, сложив руки на груди.

— Яна — дочь близких друзей моей матери. Мы знаем друг друга очень давно.

— Это я уже слышала.

— После… — он запнулся на долю секунды, и я сразу это заметила. — После одного тяжелого периода она действительно была рядом.

— И решила, что этого достаточно для будущего.

— Примерно так.

— А вы ей что-то обещали?

— Нет.

— Но не оборвали это сразу.

Он посмотрел на меня прямо.

— Нет.

Я коротко кивнула.

Вот и ответ.

Не врал. Не изворачивался. Не снимал с себя вину.

И от этого, конечно же, опять становился опаснее.

— Почему? — спросила я.

— Потому что был в состоянии, в котором человек цепляется за любую стабильность. Даже если не любит.

Тихо.

Без жалости к себе.

Просто факт.

Я отвела взгляд.

— Это жестоко.

— Да.

— Для нее.

— И для меня тоже.

Он произнес это так спокойно, что мне почему-то захотелось подойти ближе. Не обнять, нет. Просто… встать рядом. Как делают с уставшими людьми, которым не нужно сочувствие, но нужно присутствие.

Я осталась на месте.

Потому что, во-первых, я не идиотка. А во-вторых, именно с таких “просто рядом” обычно и начинаются самые большие ошибки.

— Она до сих пор надеется? — спросила я.

— Думаю, уже нет. Но привычка приходить осталась.

— А вы позволяете.

— Лиза к ней привязана. И мать считает, что Яна — “надежная партия”.

Я не удержалась.

— О, конечно. Надежная. Кашемировая. С правильной осанкой и фондом за плечами.

Матвей все-таки улыбнулся.