Без жертв не обошлось.

Первой жертвой пало моё чувство собственного достоинства.

— Веди, — буркнула я, когда мы остались в зале одни — то есть с нами, камерами и нашей знаменитой войной.

— Я и веду.

— Ты тащишь. Это разные вещи.

— Я тащу, потому что ты упираешься, как коза на верёвке.

— Я не упираюсь. Я сохраняю остатки контроля над ситуацией.

— Вот именно. — Он остановился, отпустил меня и посмотрел сверху вниз тем своим фирменным взглядом, от которого у нормальных женщин подгибается всё, а у меня — только терпение. — В этом вся проблема, Соболева. Ты всё время пытаешься вести. Везде. В разговоре, в кадре, в собственной голове. А в танго ведущий один. И сегодня, — он снова шагнул ко мне, — это, к твоему великому несчастью, я.

— Какая удача для тебя, — сказала я. — Хоть где-то.

— Расслабь плечи.

— Они расслаблены.

— Они у тебя на уровне ушей. Ты сейчас не танцуешь, ты обороняешь крепость.

Он зашёл сзади — близко, слишком близко — и положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. И медленно, без нажима, потянул вниз. Плечи, предательницы, послушались мгновенно — его, не меня.

— Вот, — сказал он тихо, у самого моего виска. — Видишь. Можешь не воевать. Иногда.

Я не ответила.

Потому что отвечать было нечем — весь мой словарный запас в этот момент эвакуировался куда-то в район того самого низа живота, про который я обещала себе больше не вспоминать.

А потом мы наконец стали танцевать.

И вот тут случилось то, чего так ждал Эдгар и так боялась я.

Мы перестали играть.

Мы просто продолжили нашу войну — ту же самую, что вели с первого дня, — но под музыку, телами, без слов.

Я наступала — он отбивал. Он притягивал — я выгибалась прочь, ровно настолько, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой. Каждый разворот — «последнее слово». Мы не изображали страсть.

Мыспорили . Просто очень, очень близко.

И в какой-то момент музыка свела нас в финальную фигуру: он притянул меня за поясницу, резко, рывком, я откинулась назад на его руке — и замерла, потому что лицо его оказалось в сантиметрах от моего, его дыхание мешалось с моим, а в глазах не было ни капли той отрепетированной лёгкости.

Только тёмное, тяжёлое, очень честное.

Музыка кончилась.

Мы — нет.

Он держал меня в этом откидывании, и я держалась за него, и ни один из нас не выпрямился. Его взгляд упал на мой рот. Знакомая траектория. Та же, что в темноте. Только теперь — на свету. Без актёра с шокером. Без оправданий про сквозняк.

«Вот оно, — мелькнуло у меня. — Сейчас. И я не отстранюсь. Опять».

Он наклонился...

— Ой! Извините! — пропел голос Алины, и дверь распахнулась так не вовремя, как умеют только редакторы реалити. — Я не помешала? Маэстро просил передать порядок выступлений! Вы — последние! Гвоздь программы!

Макс выпрямил меня — медленно, аккуратно, будто ставил на место что-то хрупкое и дорогое.

Лицо его уже было спокойным. Только пальцы на моей пояснице задержались на полсекунды дольше, чем требовала любая, даже самая страстная хореография.

— Спасибо, Алина, — сказал он ровно. — Записали.Гвоздь так гвоздь.

Главное — не последний. И не в крышку.

Алина упорхнула.

Я отступила на шаг. Потом ещё на один.

Сердце колотилось так, что его, наверное, слышали все четыре камеры и человек за пультом детектора, который сегодня, я уверена, без всякой инструкции выкрутил бы стрелку за сто.

— Завтра выступаем, — сказала я, и голос предательски сел.

— Завтра, — согласился Макс.

И добавил, уже мне в спину, тихо, так что монтаж ни за что не поймает:

— И завтра, Соболева, нас никто не перебьёт.

Глава 11 : На свету

Золотой зал к вечеру превратили в храм страсти.

Свет приглушили до медового, по периметру расставили свечи (опять лампочки, я проверила — профессиональная деформация), а в центре оставили круг паркета, на котором девять пар по очереди должны были доказать стране, что между ними горит.

Зрители расселись по краю.

Эдгар занял кресло судьи с видом человека, готового либо аплодировать стоя, либо умереть от стыда — третьего он не признавал.

Мы с Максом были последними.Гвоздём программы.

Я весь день старательно не думала о том, чем закончилась наша репетиция, и о том, что он сказал мне в спину.

Получалось примерно как у человека, которому велели не думать о белой обезьяне.

Обезьяна танцевала танго и улыбалась одной ямочкой.