— Это был запланированный элемент хореографии, — сказала я. — Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.

Пауза в динамике.

— Вероника, — сказал голос почти ласково. — У нас восемь камер. С четырёх ракурсов видно, как ты вцепилась в него, будто тонешь.

— Метод погружения, — не моргнув, ответила я. — Я серьёзно отношусь к роли.

— А стон?

— Я подвернула ногу.

Голос вздохнул так, как вздыхают над безнадёжным, но любимым пациентом.

— Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он почти по-человечески. — Ты единственная во всём доме, кто после такого поцелуя пытается доказать, что его не было. Все остальные на твоём месте уже продавали бы права на свадьбу.

— Я не все, — сказала я.

— Это, — согласился голос, — мы заметили. Страна, кстати, тоже. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я начинала чувствовать себя расходником в строительном магазине.

В доме я мгновенно поняла, что значит «проснуться знаменитой».

На меня смотрели. Все.

Девушки — с новым, оценивающим интересом, будто я ночью превратилась из мебели в конкурентку.

Парни — с уважением человека, при котором кто-то поднял рекордный вес.

Денис поймал меня у кофемашины, улыбнулся — но улыбка была чуть более вымученной, чем обычно, на пару градусов ниже температуры спасения котят.

— Красивое было танго, — сказал он.

— Спасибо.

— Я, признаться, надеялся… — Он не договорил, пожал плечами, и в этом пожатии было больше достоинства, чем во всех его прежних идеальных улыбках. — Ну. Видимо, не мой формат.

И ушёл.

А я стояла с чашкой и думала, что вот сейчас, кажется, выбыл ещё один участник — только не из шоу, а из моей головы, где я честно держала его про запас как «безопасный вариант».

Безопасных вариантов больше не было.

Был один очень небезопасный, и он сейчас на той стороне дома пил протеиновый коктейль и наверняка опять улыбался.

Снежана подошла ко мне сама. И вот это уже было по-настоящему тревожно.

Потому что вчерашняя Снежана подошла бы с когтями.

А сегодняшняя подошла с улыбкой — тёплой, мягкой, отрепетированной до состояния «лучшая подруга».

Тактика сменилась.

Хищник, не сумевший взять добычу нахрапом, сел в засаду.

— Ника, — пропела она, беря меня под локоть, как закадычную. — Вы были вчера просто огонь. Я аж прослезилась. Серьёзно.

— Спасибо, Снежан. — Я насторожилась всем, чем можно насторожиться.

— Слушай, я всё хотела спросить. — Она понизила голос до доверительного. — А ты вообще кто? Ну, в жизни. Чем занимаешься? А то все рассказывают — модель, блогер, тренер… А ты как будто… — она склонила голову, разглядывая меня, — наблюдаешь. Всё время. Как будто записываешь.

Холодок прошёл у меня по спине. Я узнала этот приём. Я сама его использую.

Это называется «закинуть удочку и смотреть, кто дёрнется».

— Работаю с текстами, — сказала я ровно. Полуправда — лучшая ложь, первое правило профессии. — Скучно. Бумажки.

— С текстами. — Снежана улыбнулась шире. — Надо же. А я подумала, может, ты из этих. Из журналистов. Уж больно у тебя глаз… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — оценивающий.

— Это от недосыпа, — сказала я. — Сплю плохо. Сосед храпит.

— Я не храплю, — донеслось с дивана, где Макс, оказывается, всё слышал.

— Храпишь. Как трактор на холостых.

— Запиши это в свой репортаж, — лениво посоветовал он, и я чуть не уронила чашку, потому что слово «репортаж» в этом доме знали только двое: я и он.

Он сказал это нарочно. Поддел. Проверил, дёрнусь ли.

Я не дёрнулась.Школа .

Но Снежана дёрнулась — внутренне, я видела. Она зацепила слово, повертела его в своей хорошенькой голове и аккуратно отложила в копилку. На потом.

— Какой у вас милый быт, — пропела она, отступая. — Берегите друг друга.

И ушла, покачивая бёдрами, — но по дороге притормозила возле Макса, наклонилась, что-то шепнула ему на ухо и провела пальчиком по его плечу.

Демонстративно. Для меня.

Я отвернулась к кофемашине с видом женщины, которой совершенно, абсолютно всё равно.

Кофемашина, зараза, выбрала именно этот момент, чтобы зашипеть и обдать меня паром.

Даже техника видела менянасквозь .