— Больше никто ничего не видел? — осведомляюсь я.

Он пожимает плечами, его лицо теперь зеленоватое.

— Её приняли за спящего бродягу. Слабый свет не позволял разглядеть всю эту кровь.

Я возвращаюсь к своему наблюдению и озадаченно хмурюсь.

— Странно…

— Что именно?

Я уклоняюсь от вопроса инспектора и обращаюсь к Дориану, чьи радужки горят гордостью.

— Эта рана, на грудине. Она отличается от других.

— В самом деле, — хвастается Грэм, — к такому выводу пришёл и судмедэксперт. По его словам, это ранение было нанесено более длинным оружием, вероятно, типа штыка. Что касается остальных, то они были нанесены обычным перочинным ножом. Мои люди опросят солдат, тем более что, по словам её… коллеги, мадемуазель Перли Полл, жертва ушла под руку с одним из них. У нас есть его приметы, найти его не должно составить большого труда.

Он стонет, продолжая свой раздражающий монолог.

— Какой дикий зверь мог такое сделать?

— Как всегда, Томас, человек. Существо, очевидно, контролирующее свою ярость. Ты проверил версию с её сутенёром?

— У неё его не было. Тридцать девять ножевых ранений, Дориан! — внезапно возмущается его друг. — Если это не поступок безумца, то я ничего не понимаю! И мои годы службы тоже!

Величественные черты моего опекуна искажаются от иронии.

— Что касается твоей карьеры, я не могу не согласиться с этим предположением, — усмехается он.

Затем он поворачивается ко мне, его лицо снова становится безобидным. Как и его интонация, лишённая пренебрежения.

Тебя он уважает, Эмилия.

— Кузина, что ты думаешь?

Я глубоко вдыхаю, чтобы сокрушить эту грубую мысль, которой не место на месте преступления. Однако эти рептильные зрачки, иррадиирующие аморальностью, дают мне понять, что ему всё равно.

— Дориан прав, — пищу я, прежде чем взять себя в руки. — Это контролируемая ярость. Он хотел быть уверен, что жертва умрёт от его нападения. Каждое место входа было нацелено на жизненно важные органы слишком точно для непосвящённого в анатомию. Удары в живот, например. Я думаю, что он действительно целился в аорту, когда наносил удар в грудину. Он не оставил ей ни единого шанса, но зачем так усердствовать? Одной из этих ран было бы достаточно, чтобы убить её.

Я вглядываюсь в раны в поисках тщетного ответа и поворачиваюсь к своему опекуну.

— Возможно, он не жалует женщин? — предлагаю я.

— Или, возможно, он слишком сильно их любит, — тактично отрицает он.

Остальная часть нашего диалога продолжается в тайном обмене.

— Как и вы, милорд. Однако вы не убиваете их таким образом.

— Потому что я использую их, вместо того чтобы любить, min sommerfugl. Мой скальпель знает разницу.

— И всё же вы хотели убить меня своим лезвием, Дориан.

Моё сердце безумствует перед его молчанием, вызванным его сбивающим с толку взглядом. Поражённая, я наконец становлюсь свидетельницей его первой капитуляции, когда он быстро отворачивается от меня, выпрямляя свой высокий рост, и дарит мне в ответ лишь изгиб своей спины.

— Её изнасиловали, Томас? — осведомляется он пещерным голосом.

— Нет, нет никаких следов семени… недавнего.

— Хм, интересно. Однако её юбка задёрнута.

— Возможно, у него не было времени? — предлагаю я, тоже поднимаясь.

Дориан поворачивается ко мне, озорное выражение на его губах, снова ставших плотскими.

— Для этого не всегда нужно время, min sommerfugl.

Я краснею от своей неопытности. Подлавливая моё смятение, Грэм усугубляет его.

— Почему клиент не воспользовался бы своей платой?

— Платой?

— Включи воображение, Эмилия, — шепчет граф.

Его серный тон ласкает мой разум.

— Если только ты не предпочтёшь демонстрацию?

— Я удовольствуюсь теорией, милорд.

— Как жаль! Практика настолько лучше,min sommerfugl.

— Муж мог бы помочь твоей кузине с практикой, Дориан, — язвит ревность инспектора.

Холодный гнев тотчас обрушивается на последнего.

— Как и женщина могла бы научить тебя хорошим манерам, Томас.

Желая успокоить его, я сокращаю расстояние между нами и кладу руку на его рукав, где напряжённые от ярости мышцы дрожат под моими пальцами. Он тотчас сгибает его и зажимает мою перчатку в сгибе локтя под мрачным взглядом полицейского.

— Если он так хорошо знает это выражение, то, возможно, потому, что не может позволить себе большего, чем шлюхи, — усмехаюсь я.

Рука Дориана восхитительно ложится на мою в знак согласия. Грэм разжигает наше соперничество хлесткой репликой.

— Возможно, это всё, что мы с Дорианом желаем иметь в своей постели, мадемуазель.

Я вздрагиваю, израненная откровенным намёком на их соития. Затаив дыхание, я лихорадочно дёргаю руку, желая освободиться от Дориана, чтобы поскорее оставить двух любовников позади. Но мой опекун усиливает хватку, не склонный отпускать меня.