О да, несомненно, твои органы будут нежны, когда я вырежу их. Такими же покорными и мягкими, как твоя плоть, тающая от ужаса под моим ножом. Моя фантазия сочится по моим мышцам начинающего хищника, я набрасываю успокаивающий оскал, когда каменная арка поглощает наши два силуэта, сплетённые смертью. Подобно божественному знамению, голос кричит на улице о моём будущем злодеянии:

—Убийца!

Шлюха ворчит в мою шею.

—Пойдём, поищем другое место, милый. В последнее время улицы небезопасны.

—О, ты даже не представляешь , — вкрадчиво шепчу я, вызывая её истерический смех.

Профессионалка оглядывает окрестности в поисках зрителя, который не заплатил бы за представление, затем ощупью ведёт меня по лестнице в ветхое здание, и мы останавливаемся на первой лестничной площадке.

Густая тьма скрывает её бесчестное лицо. Я не вижу её, но её дыхания достаточно, чтобы разжечь мои обострённые чувства.

—Хочешь сделать это здесь? — вкрадчиво шепчет она мне на ухо.

Моя рука жадно ложится на её левую грудь. Плоть, жаждущая воздать мне почести, которые её ранг самки обязывает её оказывать.

—Да , — выдыхаю я. —Здесь прекрасно.

Женщины.

Глава 9

Одно желание

Эмилия

Уайтчепел-хай-стрит

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Уайтчепел. Религиозное имя, чтобы освятить эту нищету, извергнутую из чрева зверя.

Закрыв нос платком, пропитанным камфорой, я с ужасом вглядываюсь в покосившиеся фасады и растрескавшиеся стены обветшалых строений, нависающих над тротуаром, испачканным грязью и человеческой меланхолией.

Грязные тряпки закрывают окна с разбитыми стёклами, если только это не железные прутья, изъеденные ржавчиной и временем. По неровной мостовой раздаётся оглушительный грохот телег и ломовых возов, тяжело гружёных снедью или контрабандой. Вокруг нас, столь же шумные, сколь беззвучны их босые ноги, крики детей с вздутыми от недоедания животами прорезают поток экипажей, выпрашивая у нас монетки; они даже осмеливаются храбро касаться пол моего платья.

Угрожающим рыком мой опекун прогоняет их, бросив несколько шиллингов небрежно на мостовую, и заставляет нас ускорить шаг.

По мере того как мы углубляемся в Уайтчепел-хай-стрит, липкое отчаяние разъедает мои чувства, пропитывая мою ткань потоком невыносимых запахов. Скот, собранный посреди улицы, оставляет за собой потоп экскрементов, ловушек из фекалий которых мои кожаные ботинки стараются избегать как можно тщательнее.

Когда мы проходим мимо тёмного входа в подвал, тощая женщина выметает метлой жирную крысу с окровавленными усами. С ужасом я вижу, что она держит на руках младенца, чьё лицо и пальцы, вероятно, были обглоданы грызуном.

Я зажимаю дрожащей рукой рот, чтобы сдержать икоту ужаса, когда вдруг рука Дориана резко дёргает меня назад. На моих омерзивших глазах поток сточных вод обрушивается передо мной, разбрызгивая капельки фекалий на английскую вышивку моего каштанового шёлкового турнюра.

Моя гримаса отвращения вызывает усмешку демона справа от меня.

— По крайней мере, моя дорогая, это не будет диссонировать с вашим туалетом.

— Вы могли бы меня предупредить! — раздражённо шиплю я.

— Ты бы предпочла, чтобы я позволил вымазать твоё хорошенькое личико фекалиями?

Я поправляю выбившуюся из пучка прядь.

— Никакого риска, милорд, вы слишком любите его гладить.

Он наклоняется и касается моей щеки нахальной рукой.

— Для этого и нужны перчатки, — шепчет он мне на ухо, прежде чем выпрямиться. — Оставайся рядом со мной,min sommerfugl , мы уже недалеко. И постарайся не быть погребённой в грязи, пожалуйста. Моё достоинство не будет готово откапывать тебя.

Я пережёвываю свой язвительный ответ и в последний раз оборачиваюсь к матери, желая прийти ей на помощь. К сожалению, она уже вернулась в глубины своей нищеты.

Увлекаемая твёрдой и уверенной рукой Дориана, мы несколькими осторожными шагами спустя добираемся до порога мрачной крытой арки, называемой Джордж-Ярд. Там небольшая группа проституток неопределённого возраста свистит моему опекуну, предлагая за четыре пенни самые лучшие объятия в его жизни. И это в выражениях, сокрушающих всякий принцип женственности, внушённый приличиями, поглощёнными лицемерными безднами лондонского общества.

Я краснею от унижения, когда одна из них вздыхает от разочарования, объявляя своей коллеге, что он уже нашёл себе одну.