— Ни один мужчина не может знать, чего я желаю, Томас, — выплёвывает змей.

Затем он окидывает взглядом инспектора, чей жалкий силуэт исчезает под его угрожающим взглядом, жаждущим пролить его кровь. Как и я.

— Прояви неуважение к моей кузине ещё раз — и от нашей дружбы у тебя останется только твоё воображение. Я ясно выразился? — произносит он нечеловеческим тоном.

— Да, Дориан, — заикается Грэм. — Прости меня. И вы тоже, мадемуазель.

Я незаметно киваю, в то время как мой опекун снова обретает своё посмертное добродушие.

— Perfekt19 . Что касается твоего расследования, ещё слишком рано строить какие-либо гипотезы. Тем не менее, я советую тебе сосредоточиться на символике половых органов. Они единственные, которые не являются жизненно важными, а для некоторых и вовсе бесполезны.

Он опускает свои насмешливые глаза на промежность своего друга.

— Но это ты уже знаешь.

Волны восторга расцветают в моём животе, когда я осознаю его слова. Почему я чувствую себя более уверенной, зная, что он не удовлетворён своими мужскими соитиями?

Несомненно, потому что это оставляет тебе шанс удовлетворить его своей женственностью.

— Эмилия? Ты готова идти?

— Да, готова.

Я заставляю себя попрощаться как подобает с Грэмом, затем позволяю себе выйти. Слева от меня граф сдерживает своё веселье, следуя за мной.

— Godt20 . До скорого, мой друг.

— До сегодняшнего вечера? — умоляет последний.

— Скажем, завтра. Чтобы твоё неподчинение могло найти путь к моему прощению.

Паника накатывает на мой рассудок. Завтра? Нет, я… Нет, не хочу! Мой измученный разум мечется, пережёвывая способы удержать его рядом со мной. Я могла бы найти нам жертву, я уверена, что окровавленное тело привлекло бы его больше, чем тело Томаса.

Тело? Боже мой, во что я превращаюсь? Я готова дать убить человека, если это позволит ему жить рядом со мной. Навечно. Однако никогда не будет достаточно трупов, чтобы обмануть это чувство, которое он отказывается испытывать. Нет, я должна позволить ему идти.

Я проглатываю слёзы, столь же острые, как моё танто, когда его любовник начинает новую просьбу.

— Последнее, Дориан?

— Я слушаю.

— Ты ду… думаешь, он ударит снова?

— О, я в этом не сомневаюсь, Томас. Я это знаю. Он получил от этого слишком много удовольствия, чтобы отказаться. Надеюсь, ты готов.

Карие глаза инспектора останавливаются на мне, сверкая вызовом.

— Да, я готов.

Затем мы спускаемся по ступеням в молчании, навязанном моим мстительным смятением. Я думала, что ненавижу его, а вот я хочу его привязанности. Отвратительное отвращение к самой себе накладывается на то, которое я должна испытывать к Дориану.

Когда мы снова оказываемся на Уайтчепел-хай-стрит, мой опекун усиливает хватку, опасно притягивая меня к себе.

— Не делай такое лицо, min sommerfugl . Это всего лишь Томас, его лепет не стоит твоего внимания.

— Я знаю, он лишь плод ревности.

Он разражается коварным смехом.

— В этом я тебе доверяю, Эмилия. Что касается чувств, моё сердце так же девственно, как и твоё тело.

— Да пребудут они таковыми ещё так же долго друг для друга.

Он останавливается и поворачивается ко мне, его лоб нахмурен от дерзости.

— Неужели ты предлагаешь мне свою девственность?

— Цена была бы слишком высока, милорд.

— И какова же она?

Я наклоняюсь и с горечью шепчу:

— Тридцать девять ударов.

Он делает шаг вперёд и кланяется. Наши тела теперь так близко, что я чувствую, как его дыхание бежит по моим губам.

— Одного будет достаточно, я обязуюсь, — шепчет он, касаясь моего рта большим пальцем. — Для обеих сторон, само собой разумеется.

Его щека нежно ласкает мою горящую кожу, затем он выдыхает голосом, разъеденным лихорадкой:

— Неужели ты не думаешь, что пришло время утолить наше желание, Эмилия?

— Ни один мужчина не может знать вашего, Дориан.

Его жадные глаза теряются в себе подобных.

— Но одна женщина может.

— Нужно ещё, чтобы она это поняла, — задыхаюсь я.

Моя пылающая рука ложится на его торс, сотрясаемый хаотичной дрожью. Он боится, я чувствую, но я сама в ужасе. В ужасе от величия этого желания, которое может смести всё на своём пути.

Понимая моё колебание, если не интерпретируя его собственное, он отстраняется с покорным вздохом и дарит мне утешительный поцелуй руки.

— Пойдём,min sommerfugl. Позволь проходу сомкнуться за нами и вернёмся каждый в свои шёлковые простыни.