Мой опекун издаёт адский оскал при виде моего нахмуренного лица.

— Ну же, Эмилия, подними голову. Ты должна чувствовать себя польщённой.

Я сжимаю губы от досады.

— Тем, что меня сравнивают с вашей шлюхой?

Его веки щурятся от веселья.

— Тем, что вызываешь зависть у той, что у меня под рукой.

— В таком случае, я возвращаю вам оскорбление, милорд.

Он кланяется и шепчет мне хриплым голосом:

— Именно за этот комплимент я никогда не опускаю свою.

Я краснею ещё сильнее, когда его насмешливый тон внезапно становится учительским.

— Как и этот переулок, лондонские трущобы — это проход в другой мир, Эмилия. Далекий от комфорта и безопасности, которые дарит наше владение. Так не позволяй ему затронуть твоё эго, иначе он может сомкнуться над тобой.

Пока мы продвигаемся по этой бандитской трущобе, неожиданный солнечный луч проникает сквозь её грязные слои, на мгновение освещая лица продажных женщин. Я застываю на мгновение, когда мои шокированные глаза встречаются с помутневшими глазами девочки около двенадцати лет.

Её кожа, изрытая оспой, покрыта бесчисленными пустулами, некоторые из которых лопнули и сочатся заражённой кровью на её коже сломленной куклы. Её рваная нижняя юбка позволяет разглядеть истощённые ноги, покрытые многочисленными шрамами. Её рубашка, слишком просторная для её юности, сползает с её едва сформировавшейся правой груди, отданной на откуп извращённости её клиентов.

Встревоженный тем, что моя рука нервно вцепилась в его сюртук, Дориан следит за моим взглядом с безразличным видом, затем ледяным тоном заявляет:

— Не дари им ни капли жалости,min sommerfugl . Твоя стыдливость их не спасёт.

Я с трудом отвожу глаза от девочки, проглатывая вопрос кончиками губ.

— Неужели нищета так опустошает? Заставляя их терять всякое нравственное чутьё?

— Эти люди не потеряны нравственно, Эмилия, — жестоко порицает он меня. — Их тела уже трупы и погребены. Никто, кроме смерти, не сможет насытить их кости, иссушенные их падением. Эти люди — не более чем тени, агонизирующие в своём собственном чистилище, полном грязи и разврата.

—«Самые прекрасные вещи в этом мире — не более чем тени», — выдыхаю я.

Он свирепо усмехается.

— Добрый старина Диккенс, должно быть, не знал Уайтчепела.

Я поднимаю озадаченную бровь.

— В отличие от вас, милорд. Вы, кажется, чувствуете себя как дома в таком месте погибели.

— Потому что я бываю здесь каждую неделю, Эмилия.

Я прекрасно это знаю, но это не уменьшает боли, нанесённой его замечанием. Кошмарное видение моего опекуна, делящего постель с одной из этих женщин, вызывает странную боль, которая проникает под мой корсаж, терзая мою грудную клетку невыносимой грустью.

Он не твой, Эмилия. Он никогда не будет твоим. Это я тоже прекрасно знаю.

Если это так, то почему мне кажется, что эта рана, заражённая моей привязанностью к нему, может оказаться смертельной для моего рассудка?

Ревность, Эмилия. Она разъедает сердце быстрее любой болезни на свете.

Итак, я пропала.

— О, правда, — невольно стону я. — Ваши бордели.

Он наклоняет голову, разглядывая мой рот, сжатый от страдания. Тот, который я даже не утруждаю больше скрывать. Какой смысл, когда дьявол угадывает малейшее волнение своего самого верного подданного? Маска недоумения на мгновение ложится на его прекрасное лицо, прежде чем его самонадеянность берёт верх.

— Не только, — наконец провозглашает он. — Приходить в трущобы позволяет мне постигать истинную человеческую природу. Реальная жизнь состоит не из шёлковых простыней и каминов, Эмилия. Она сочится влагой и совокупляется на тряпках, кишащих паразитами.

— Вы упиваетесь их бесчестием, — возмущаюсь я.

— Да, признаю. Это позволяет мне чувствовать себя живым, облагодетельствованным этой отвратительной судьбой.

Его безумные радужки теряются в тенях его прошлого.

— Здесь я могу созерцать другие клетки, хотя сам всё ещё не свободен от своей.

Его беда стала нашей, я сжимаю его предплечье, чтобы напомнить ему, что он больше не один должен с ней сталкиваться. Он вздрагивает, удивление таится в его взгляде, затуманенном мукой, и накрывает моё тепло своей ледяной перчаткой. Наши пальцы так переплетены, мы делаем несколько шагов в молчании, прежде чем он снова обретает свою обычную надменность.

— Что ты чувствуешь, когда видишь, как эти женщины продают мне своё тело? Не считая ревности, разумеется.

Я смотрю на одну из проституток, едва старше меня, чья измученная улыбка чернеет от отсутствующих зубов.