Сделав долгий глоток прямо из горлышка, папа покосился на меня. Он опустил глаза и не сказал ни слова.

Вот уже месяц я снова хожу в школу.

Отсидеть урок — настоящая пытка. Я вспоминаю деревню, птиц, ветер сирокко, пыль на проселочных дорогах, огромное небо над головой. Нини. Изабеллу. Паолу. И рисую Турри на полях тетради.

Сестра показывает на географической карте Сирию. Она велит нам встать и прочесть молитву за эту далекую страну и за жителей Хамы. Президент Хафез Ассад, сказала она, истребляет свой народ.

Папа забывает забрать меня из школы. Каждый день я жду его по тысяче минут. А он говорит, когда приходит: не раздувай мелодраму, прекрати капризничать. Я не мог прийти раньше, я, между прочим, работаю.

Мне вспоминаются субботние утра в интернате. Но теперь внутренний двор, где я его жду, становится черной дырой и затягивает меня. Дыра ширится, я падаю, ловлю ртом воздух. Что сделала бы Пеппи на моем месте?

Папа, с тех пор как нашел работу, пьет еще больше и все время кричит. Дома он говорит, что начальник придурок, что его волей-неволей приходится терпеть, что это унижение, что ему на новом месте не доверяют. Он задавил меня своим плохим настроением и еще командует.

Отнеси мои стаканы в кухню.

Принеси мне бутылку воды.

Он злой.

Вчера я сказала «нет», один раз, второй, третий.

Раздвинув уголки рта в насмешливой улыбке, папа ничего не отвечал, а потом его перекосило. Он плюнул мне под ноги. Его глаза показались мне двумя железными копьями.

Кем ты себя возомнила?

Я пишу:

Никогда больше не пойду в школу. Никогда больше не скажу ни слова.

Никогда больше не буду есть.

И прячу бумажку в шею Бирилло.

У меня болит голова. Болит живот. Я отказываюсь от еды.

Когда удается забыться, забыть о том, что у меня есть рука, плечо, пальцы, усыпить каждый мускул лица, слепить ноги с торсом, стать стволом, утонуть в темноте, только тогда я чувствую, что мне ничего не грозит. Достаточно закрыть глаза, чуть-чуть сосредоточиться, и потихоньку цепенеют, угасают мои нервы. Я вообще перестаю чувствовать. Видеть, слышать. Я за стеклом, меня не достать. Земля может вращаться, а меня больше нет. Я себя отменила.

Илария, Илария, что с тобой? Папа беспокоится.

Уже две недели я лежу лицом к стенке. Ко мне заходит Вито. Илла, Илла, поговори со мной. Я не отвечаю. Он готовит мне куриный бульон, к которому я едва притрагиваюсь. Позови доктора, распоряжается бабушка. Семейный врач выслушивает меня, осматривает, вертит так и этак. Если не считать худобы, со мной все хорошо. Его заключение: палец постукивает по виску. Вот где неладно.

Чего только он ни придумывает, чтобы заставить меня встать. Пойдем купим мороженое. Или пазл? Новые ручки! Выйдем за сигаретами. Поедем лучше на машине. Ну, идем же. Мне еще батарейки нужны.

В этот день я говорю «да». Без особой на то причины.

У табачной лавки к нам подходит полицейский. Вы Фульвио и Илария Л.?

Да. Папин голос какой-то неживой.

Вам придется проехать с нами.

Садимся, он в свою машину, мы в свою.

По дороге я думаю, что они узнали, как мы крали часы на вокзалах. Сколько было вокзалов? Когда машина остановилась, я уже насчитала пятнадцать.

В участке женщина-полицейский показывает мне на стул. Начинается допрос.

Что ты делала эти два года?

Где ты была?

У кого вы жили?

А куда поехали после Рима?

Почему ты не связалась с матерью?

Вот как? Ты не знала, что она тебя ищет?

Я ненавижу эту женщину.

Она говорит, что, пока не приедет мама, меня поместят в учреждение. Какое учреждение? Приют. Мы должны защитить тебя от твоего отца. Звонит телефон. Хорошо, ладно.

Ты побудешь у подруги твоей матери, пока она не приедет. Мы обо всем договорились.

Она приедет послезавтра.

Я у пианино в гостиной.

Входит мама.

Я встаю, иду к ней, потом бегу.

Очень быстро бьется сердце. Мы смотрим друг на друга. Что-то изменилось. Как ты выросла. Это ее первые слова. Я узнаю ее голос. Когда она обнимает меня, узнаю ее запах. Потом входят папа, бабушка и Вито. И еще высокий дядя, адвокат. Папа и мама даже толком не поздоровались.

Вито протягивает мне Бирилло, улыбается.

Папа и мама смотрят друг на друга. Не отводя глаз. Мама скрестила руки на груди. Я уставилась в ковер и считаю узоры на нем. Три синих ромбика, два красных ромбика, три синих ромбика, два красных ромбика, три синих ромбика, два красных ромбика. Живот у меня раздулся и стал твердым, как барабан. Я вспоминаю глаза куклы, которую мы купили в Турине для Аны. Вспоминаю, как опускаются разом на обоих глазах ее длинные пластмассовые ресницы. Клак. Тут адвокат прочищает горло. Илария. Илария. Я и не думаю поднять голову. Он говорит, и его голос бьет электрическим разрядом, кажется, это длится часами. Я прижимаю к себе Бирилло. Адвокат кладет руку мне на плечо. Он о чем-то спрашивает меня. Повторяет вопрос, опускается на корточки, пальцем подталкивает мой подбородок вверх. Его глаза смотрят прямо в мои. С кем ты хочешь остаться? С мамой или с папой?