По водосточной трубе, глухо звякнувшей под его ногами, осторожно добрался он до узкого карниза и опасливо, боком-боком, заскользил к нужному окну. Пятое от трубы направо. Вот и оно.

Лезвие ножа было просунуто в щель между половинками рамы, и защелка, удерживающая их вместе, тихонько поднялась и безответственно вышла из своего гнезда по первому требованию незнакомца.

Вот что значит – хороший эконом в доме, усмехнулся про себя ночной визитер. Всё смазано. Ничего не скрипит, не отваливается и не падает. Мечта, а не дом…

Едва не зацепившись шестопером за край рамы, незваный гость медленно перелез через подоконник, с удовольствием ощутил под ногами густой ворс ковра, и при скудном свете мелких звезд и криворогого месяца взглядом отыскал во мраке покоев широкую кровать под балдахином с вышитыми золотом винтокрылыми селезнями.

Удовлетворенно кивнув, он вынул из переплетения ремней у пояса шестопер и на цыпочках покрался к изголовью…

Кошарик служил графу чуть не с самого рождения, и уже сорок пять лет. За сорок пять лет верной службы, можно было подумать, его светлость могла бы вознаградить своего верного прислужника таким пустяком, как назначение на этот вечер в виночерпии, а не засовывать его как какого-нибудь мальчишку в караул в темном холодном переулке с очень подходящим моменту названием Уматный. Ну что тут охранять?! Бочки? Да кому они нужны! Суслёха и один бы справился!.. Вдвоем-то тут что делать, а?

И за что такая обида служивому человеку от власть предержащих?.. Служишь им, служишь… Как собачонка… А они… М-да-а… Нет в жизни справедливости.

Притопывая по мерзлому булыжнику, похлопывая себя по плечам облаченными в шубенки руками и уныло припевая «Ой да ли, ай да, ой да ли, ай да" [88] , Кошарик ходил вдоль составленных у стены бочонков, то и дело останавливаясь и завистливо разглядывая площадь, где, казалось, происходит сейчас самое главное и приятное событие всей столичной жизни за последние полвека.

Поскорее бы кончились охраняемые запасы – и, может, будет и ему кружечка счастья от его светлости графа Бренделя, станет и ему легко, тепло и светло, как летним утром в выходной…

– Дя-аденька, дай хле-ебушка, – внезапно потянули его за рукав и от воздушных мечтаний.

– Нет у меня хлеба, – не глядя на попрошайку, отмахнулся Кошарик, и снова умильно, как кот на сметану, уставился на площадь.

Гундосый противный голос – словно проклятый мальчишка специально тренировался сделать его гнусавым и мерзким на грани человеческих возможностей – не унимался.

– Ну дя-аденька-а-а!.. Тогда де-енежку да-ай!..

– Да нет у меня!.. – в сердцах повернулся слуга к маленькому спиногрызу, замахнулся зажатой в кулаке палкой, но мальчишка с неожиданным проворством подскочил к нему вплотную, поднырнул под руку, сдернул с головы шапку и бросился бежать.

– Стой!!! Стой, кому говорят!!! Ах, ты!.. Кошарик кинулся за пацаном.

– Не уйдешь, подлец!..

Тот, на удивление, бежал не слишком быстро, стабильно держась метрах в трех впереди. Решив, что воришка ослаб или болен, караульщик радостно прибавил ходу, рассчитывая настигнуть и схватить нахаленка уже через пару шагов…

Но тот внезапно оглянулся на бегу, показал ему язык, и ловко свернул направо в темный переулок.

– Сто…

Мягкий, но точный удар встретил его в темноте и погрузил в легкость, тепло и свет быстро и без участия алкоголя.

– Готов? – прошептал детский голос.

– Как супчик, – заверил его голос мужской. – До утра отдыхает. Сейчас свяжем на всякий пожарный голубя, и за вторым дуй.

– Кондрат, затаскивай его в дом – освобождай место для следующего, – скомандовал голос женский.

– Серафима, а почему вам с Иваном не нравится то, что происходит сейчас на площади? – выполнив поручение, вернулся Кондрат. – По-моему, в этом нет ничего плохого. Всем ведь весело, все счастливы?.. Это ведь только Костей говорил, что подданные должны работать и бояться, а пьяный не может ни того, ни другого. Но сейчас-то люди отдыхают!

– Эх, Кондраша, Кондраша… Поколение, загубленное сухим законом… А ты знаешь, что алкоголь – это яд?

– Да?!

– Да. С одной-двух-трех-четырех рюмок, конечно, ничего страшнее похмелья не случится, но если перестараться… Утром можно и не проснуться. Особенно с непривычки. А у вашего брата ее нет.

– Но Брендель назвал это развлечением! – возмутился то ли поступком графа, то ли мыслью о том, что такое веселье – и всё зря, Панкрат.

– Это он не подумавши ляпнул. Не пили – нечего и начинать, – хмуро резюмировала антиалкогольную лекцию царевна. – А нам теперь расхлебывать. Кысь? Где ты?

– Здесь, вашвысочество!

– Сколько там этажей бочонков, разглядел? Пять, шесть?

– Пять. Но в длину кучка метра четыре. На одну телегу не уйдут, а на две – пожалуй, – важно сообщил свое мнение мальчик.