UR.ANUS
Меч в терновом венце
вернуться

Савин Иван Иванович
Шрифт:
Ты одна со мною разделила Юность бесшабашную мою, Ты меня настойчиво учила Нужному спокойствию в бою. За тобой — баклановская слава, А за мной — двадцатилетний пыл. Подхватила нас казачья лава, Сумасшедший ветер закружил. Что тогда мне снилось и казалось? Сколько раз рубил я сгоряча Смерть свою, которая касалась Ненароком моего плеча. Помнишь вьюжный день на Перекопе? Мертвый конь, разбитые ножны… Много лет живя с тобой в Европе, Ничего забыть мы не должны.

ЛЕРМОНТОВ

Через Пушкина и через Тютчева, Опять возвращаясь к нему, Казалось, не самому лучшему, — Мы равных не видим ему. Только парус белеет на взморье, И ангел летит средь миров, Но вот уже в Пятигорье Отмерено десять шагов. Не целясь, Мартынов стреляет, Держа пистолет наискось, И нас эта пуля пронзает Сквозь душу и сердце — насквозь.

СТАМБУЛ

Нет — ничего не мин у ло! Месяц встает молодой. Медленно всплыл над Стамбулом Легкий челнок золотой. Снова по звездным дорогам, Снова в райских садах С нашим доверчивым Богом Вместе гуляет Аллах. В бедной кофейне Скутари Предок мой песни поет. Прошлое нас не состарит, Прошлое к сердцу прижмет. Голос гортанно поющий, Город в ночи голубой… Горечь кофейной гущи Запью ледяною водой.

ИГРА

Игра сдана и начата. Глухая ночь. Начало марта. Любимый месяц; но не та Опять ко мне приходит карта. Опять, как будто бы на зло, Я лишь фигуры прикупаю. Мне никогда так не «везло», Но я играю и играю. За ночь одну я поседел. Бледней стены, в табачном дыме, Я не сдаюсь. Ломая мел, Твое нетронутое имя Пишу на залитом сукне, В чаду разгрома и попойки, В залог всему. И снова мне Дают валета к нищей двойке. Иль я не создан для игры, Иль я, действительно, не молод. И вот в Тартар-тартарары Лечу стремглав, вдыхая холод Непоправимого конца, Игры проигранной до праха, И нет, как нет у мертвеца, Во мне сомнения и страха.

«Потерявши все, ты станешь чище…»

Потерявши все, ты станешь чище, Будешь милосердным и простым, И придешь на старое кладбище Посидеть под дубом вековым. Без стремлений пылких, без обмана. Жизнь как есть! Смиренье и покой. Хорошо под сенью великана Отдыхать смущенною душой, Птицей петь в его зеленой чаще И листочком каждым дорожить. Жизнь как есть! Но жизнью настоящей Только дуб еще умеет жить. Грузно поднимаясь в поднебесье, Он вершинами своих ветвей Ничего уже почти не весит В вознесенной вечности своей. И, уйдя в подземный мир корнями, Над безмолвием могильных плит, Над еще живущими, над нами, Как он снисходительно шумит!

«Я шел по дороге и рядом со мной…»

Я шел по дороге и рядом со мной Кружился листок золотой. Летел он по ветру, потом отставал И снова меня догонял. Не это ль твоя золотая душа Решила меня провожать, Напомнить, что близок положенный срок, Осенний дубовый листок?

«Из всех мечтаний лучшая мечта…»

Из всех мечтаний лучшая мечта О бедности бездомной, о свободе, О том, быть может, недалеком годе, Когда вся жизнь окажется проста, Как жизнь вот этого дубового куста. Он крепче всех стоит в молодняке, Вокруг него лепечет мелколесье, А старый лес молчит невдалеке, Как будто все он пережил и взвесил. Дубовый куст дает тебе приют — Ложись под ним и засыпай, бродяга. Ты отдохнешь, ты будешь счастлив тут, На склоне неглубокого оврага. Ты будешь спать на шелковой траве, Под вечер неожиданно проснешься И над тобой склонившейся листве, Как матери, спросонок улыбнешься.

СТЕПЬ

Памяти отца

1
Был полон мир таинственных вещей, А я был жаден, беспокоен, зорок. В Донце ловил я голубых лещей, И хищных щук, и сонных красноперок. А в длинных буераках за Донцом, Без промаха стреляя куропаток, Я мог уже соперничать с отцом, С охотниками быть запанибрата. Я забывал, что надо пить и есть, Собака верная со мной не разлучалась, Ее в репьях всклокоченная шерсть Руном мне драгоценнейшим казалась. И не было подобных ей собак, И не было страны подобно этой, Где б можно было задыхаться так От счастья и от солнечного света. Сияла степь все суше, горячей… И нежностью уже нечеловечьей Звучал мне голос… Только голос чей? Наверно, твой, тоскующий кузнечик.
2
Опять в степи неугомонный ветер. Свистит ковыль, качается бурьян. Опять ирландец — годовалый сеттер, От дикого простора полупьян, Кружит, кружит широкими кругами, А дичи нет — какая пустота! В печальном небе высоко над нами Летят, не опускаясь, стрепета. Весь птичий мир готовится к отлету, Пернатый мир давно настороже. Сентябрь зовет на псовую охоту, Не видя толку в дробовом ружье. Но мы с тобой, мой рыжий пес, не верим, Что нашей воле подошел конец, — По малолетству за осенним зверем Не пустит нас стареющий отец. Кружим, кружим в степи, не отдыхая, Авось еще нарвемся на дрофу Иль диких уток обнаружим стаю Под вечер в мочажинах на лугу. Но степь мертва. За черными скирдами Под ветром тлеет медленный закат, И машет нам тревожными руками — Зовет домой — полураздетый сад. Отец сидит за бесконечным чаем, Бушует ночь вслепую на дворе, И мы с ирландцем рядом засыпаем В отцовском кабинете на ковре.