UR.ANUS
Меч в терновом венце
вернуться

Савин Иван Иванович
Шрифт:
3
Священный час еды! Благословенный час, Ниспосланный голодным и усталым. Кулеш, заправленный малороссийским салом, Кипит, дымясь, в чугунном котелке. Счастливый день, ниспосланный от Бога! Возница мой увел коней к реке На водопой, где мокрая дорога Парома ждет. Но не спешит паром. И мне уже не надо торопиться — Куда спешить, когда уверен в том, Что этот день не может повториться? Дождь отшумел давно. Но солнца нет, как нет, И длится час блаженного покоя. И льется на поля такой чудесный свет, Что кажется весь мир одетым в голубое.

«Что из этой жизни унесу я…»

Что из этой жизни унесу я, Сохраню в аду или в раю? Головокруженье поцелуя, Нежность неповторную твою? Или, с детских лет необоримый, Этот дикий, древний, кочевой Запах неразвеянного дыма Над моей родною стороной.

«Был влажный ветер — ветер низовой…»

Был влажный ветер — ветер низовой. Был теплый дождь и золотая просинь, И солнце было над моей рекой, И я, весь вымокший, на глиняном откосе. Сиял волнами полноводный Дон, И радуга возвышенно сияла, Такой простор сиял со всех сторон, Что у меня дыханья не хватало.

"Пролетели лебеди над Доном…"

Пролетели лебеди над Доном, Тронулся последний лед. Ветер голосом счастливым и влюбленным Не шумит над степью, а поет. Он поет: мне незнакома жалость, Я не знаю, что такое грусть, Все на свете мне легко досталось И легко со всем я расстаюсь…

1917 ГОД

Казакам вчера прислали с Дона Белый хлеб, сузьму и балыки, А двенадцать ведер самогона Сами наварили казаки. Не страшит очередная пьянка, Стал теперь я крепче и сильней, И душа, как пленная турчанка, Привыкает к участи своей. Сколько раз она слыхала сряду Эту песню про зеленый сад: Рассыпались яблоки по саду, А казак не возвращается назад… Понависли по-над Доном тучи, Разгулялся ветер низовой, Не водою, а слезой горючей Хлынет дождь из тучи грозовой… И не пленницей душа моя отныне, А любовницею станет у стихов В этот синий вечер на Волыни, Среди пьющих и поющих казаков.

"Опять гроза! Какие грозы…"

Опять гроза! Какие грозы У нас с тобою на пути! И зацветающие розы Не успевают расцвести. Опять над нашим бедным садом, Где должен встретиться с тобой, Гроза кипит дождем и градом, Гуляет ветер ледяной…

МОСКВА

Петру Кумшацкому

Заносы. Сугробы. Замерзшие глыбы Сползающих с кровель снегов. Цепные медведи вставали на дыбы, Ревели от холодов. У Темных, у Грозных, у Окаянных За шерстью не видно лица: Иваны, Иваны и снова Иваны, И нет тем Иванам конца. До белого блеска сносилась верига. На улицах снежная муть. Татарское иго, Московское иго: Одна белоглазая чудь! Что было однажды, повторится снова, Но не повторна тоска. На плаху, на плаху детей Годунова: Москва ударяет с носка! Пылает кострами Замоскворечье, Раскинулся дым по базам, Сожгли Аввакума, затеплили свечи: Москва не поверит слезам! Москва никому не поверит на слово, Навек прокляла казаков, И выпила черную кровь Пугачева И Разина алую кровь. Метели все злее. Завалены крыши. Москва потонула в снегах. Но чьи это души, все выше и выше Плывут над Москвой в небесах? В теплицах цветут басурманские розы, На улицах — снежная муть. Толстой — босиком, на машине Морозов Свершили положенный путь. Цыганские песни. Пожары на Пресне. А вот — и семнадцатый год. Все выше и выше, просторней, чудесней Души обреченный полет. По небу полуночи… Черное небо, А хлеб еще неба черней. И шепотом, шепотом: корочку хлеба Для беспризорных детей. Но как при Иванах, при Темных, при Грозных, Молитвам не внемлет земля. По небу полуночи… Красные звезды Мерцают на башнях Кремля.

ТРЕББИЯ

Увозили раненых. Убитых Зарывали наспех. Бивуак Был в кострах. У придорожного корыта Двух коней поил седой казак. Кони пили жадно. Над полями Свет стоял вечерний, золотой. Дым стоял над русскими кострами, Горький дым в долине голубой. Треббия. Италия. Из чашки Щи хлебал неспешно старичок, В пропотевшей бязевой рубашке, Бросив полотенце на плечо. Треббия. Италия. А где-то Есть Кончанское — родительский порог. Ни конца, ни края нет у света Для солдатских полусбитых ног. Нет суровее солдатских разговоров Об увечьях и о смерти, наконец. — Александр Васильевич Суворов Не фельдмаршал, а родной отец.

"Ветер был такой ужасный…"

Ветер был такой ужасный, Что, казалось, все деревья Будут вырваны с корнями, В поднебесье улетят, Где дымился темно-красный В тучах с медными краями, Разгораясь постепенно, Ужасающий закат. И, казалось, что на свете Никогда уже не будет Ясных дней, ночей спокойных, Жизни мирной и простой, — Будет только этот ветер, Тучи в огненной полуде, Да осенний лес шумящий С облетевшею листвой.

"Казалось бы: пора и на покой…"

Казалось бы: пора и на покой, — Кой-что забыть, со многим примириться, По осени в дубраве золотой С минувшим летом распроститься. Дни холодней. И скоро первый снег Слетит с небес, закружится по полю. Но вот — древесный молодой побег Еще упорно тянется на волю, Еще трепещет свежею листвой, Когда вокруг давно все омертвело… Моя душа, что делать мне с тобой, Любовь моя, что мне с тобою делать?..

ВЕРТЕП

В самой темной, снежной, непробудной, Бесконечно затянувшейся ночи Вдруг почувствовать торжественно и чудно Глазу недоступные лучи. Вдруг увидеть голубые дверцы В тот вертеп, где расступилась тьма, И твое младенческое сердце, Двухтысячелетняя зима.

ПЕРЕПРАВА

Музе

Стояла на башне Азова И снова в боях постоишь, Вручала мне вещее слово И снова другому вручишь. Одна ты на свете, родная! Идут за годами года, Летит стрепетиная стая, Струится донская вода. И где бы, и с кем бы я не был, Меня ты повсюду найдешь, Под это высокое небо На берег степной приведешь — В предсмертный туман, без возврата, Где ждет меня черный паром: Мой прадед стоит у каната, Прабабка стоит за веслом. И буду уверен, что близ ты В тумане стоишь над рекой. Направо — туман золотистый, Налево — туман голубой…