UR.ANUS
Меч в терновом венце
вернуться

Савин Иван Иванович
Шрифт:

РАЗЛУКА

1
Смерть не страшна: из праха в прах — Ты подождешь, друг милый, Меня в молчанье и в цветах Супружеской могилы. Кому-то надо подождать: Господь решает просто, Кто должен раньше отдыхать В земном раю погоста. Мы все уходим налегке, Видав на свете виды, И щебет птиц в березняке Поет нам панихиды. А купол церкви голубой Плывет воздушным шаром… Какой покой! Друг дорогой, Мы прожили недаром!
2
Хорошо, что ветер. И звезда такая, Что уже на свете нет другой звезды. Для меня одна ты светишь, золотая, — На меня глядишь ты с черной высоты. Никакого горя, никакого гроба — Только бы до встречи поскорей дожить. Хорошо, что вместе так прожили оба, Как на этом свете никому не жить.
3
Еще весь лес такой сквозной, Что виден издали подснежник; Над прошлогоднею листвой Он всех цветов белеет прежде. Ему и дела нет, что здесь Зимою не бывает снега, — Весенний первенец, он весь Свидетель зимнего побега. Иду в блаженном полусне. Вокруг все так легко и просто. И не препятствует весне Соседство русского погоста.
4
Нет воздушней этого тумана, Призрачнее нет голубизны — Только надо выйти спозаранок К перелескам Женевьевской стороны. Город близок. Но весна поближе. Мимолетная французская весна; Даже к верноподданным Парижа Благосклонна и внимательна она. Жизнь еще не прожита-отпета. Встреча будет, только погоди. Впереди счастливейшее лето, Много света будет впереди.
5
Не говорить и не писать, не думать, А только сердцем чувствовать, что ты Вот здесь, вдали от городского шума, Со мной глядишь на деревенские цветы, На это медленно стареющее лето, Которое не хочет уходить и ждет, Бог весть, какого-то ответа, И до конца все хочет пережить… На эти голубеющие склоны Полей над безымянною рекой И на дубок, такой еще зеленый, Что нет сомнений — встретимся с тобой!
6
Глядеть, глядеть! И глаз не отрывать, И знать, что никогда не наглядеться На Божий мир. Какая благодать, Какая радость для стареющего сердца! И здесь, в чужом, и там, в родном краю, В деревне под Парижем и в станице, Где жег огнем я молодость свою, Чтоб никогда потом не измениться, Всё тот же воздух, солнце… О простом, О самом главном: о свиданье с милой Поет мне ветер над ее крестом, Моей уже намеченной могилой.

Арсений НЕСМЕЛОВ

В СОЧЕЛЬНИК

Нынче ветер — с востока на запад, И по мерзлой маньчжурской земле Начинает поземка царапать И бежит, исчезая во мгле. С этим ветром, холодным и колким, Что в окно начинает стучать, К зауральским серебряным елкам Хорошо бы сегодня умчать. Над российским простором промчаться, Рассекая метельную высь, Над какой-нибудь Вяткой иль Гжатском, Над родною Москвой пронестись. И в рождественский вечер послушать Трепетание сердца страны, Заглянуть в непокорную душу, В роковые ее глубины. Родников ее недруг не выскреб. Не в глуши ли болот и лесов Загораются первые искры Затаенных до сроков скитов? Как в татарщину, в годы глухие, Как в те темные годы, когда В дыме битв зачиналась Россия, Собирала свои города. Нелюдима она, невид и ма. Темный бор замыкает кольцо. Закрывает бесстрастная схима Молодое, худое лицо. Но и ныне, как прежде когда-то, Не осилить Россию беде. И запавшие очи подняты К золотой Вифлеемской звезде.

ТИХВИН

Городок уездный, сытый, сонный, С тихою рекой, с монастырем, Почему же с горечью бездонной Я сегодня думаю о нем? Домики с крылечками, калитки. Девушки с парнями в картузах. Золотые облачные свитки, Голубые тени на снегах. Иль разбойный посвист ночи вьюжной, Голос ветра, шалый и лихой, И чуть слышно загудит поддужный Бубенец на улице глухой. Домики подслеповато щурят Узких окон желтые глаза, И рыдает снеговая буря. И пылает белая гроза. Чье лицо к стеклу сейчас прижато, Кто глядит в оттаянный глазок? А сугробы, точно медвежата, Всё подкатываются под возок. Или летом чары белой ночи, Сонный садик, старое крыльцо, Милой покоряющие очи И уже покорное лицо. Две зари сошлись на небе бледном, Тает, тает призрачная тень, И уж снова колоколом медным Пробужден новорожденный день. В зеркале реки завороженной Монастырь старинный отражен… Почему же, городок мой сонный, Я воспоминаньем уязвлен? Потому что чудиша из стали Поползли по улицам не зря, Потому что ветхие упали Стены старого монастыря. И осталось только пепелище, И река из древнего русл а Зверем, поднятым из логовища, В Ладожское озеро ушла. Тихвинская Божья Матерь горько Плачет на развалинах одна. Холодно. Безлюдно. Гаснет зорька. И вокруг могильна тишина.

ЦАРЕУБИЙЦЫ

Мы теперь панихиды правим, С пышной щедростью ладан жжем, Рядом с образом лики ставим, На поминки Царя идем. Бережем мы к убийцам злобу, Чтобы собственный грех загас. Но заслали Царя в трущобу Не при всех ли, увы, при нас? Сколько было убийц? Двенадцать, Восемнадцать иль тридцать пять? Как же это могло так статься — Государя не отстоять? Только горсточка — этот ворог, Как пыльцу бы, его смело. Верноподданными — сто сорок Миллионов себя звало. Много лжи в нашем плаче позднем, Лицемернейшей болтовни. Не за всех ли отраву возлил Некий яд, отравлявший дни? И один ли, одно ли имя — Жертва страшных нетопырей? Нет, давно мы ночами злыми У бивали своих Царей. И над всеми легло проклятье, Всем нам давит тревога грудь. Замыкаешь ли, дом Ипатьев, Некий давний кровавый путь?