Но вот зимой 1942-го моя жизнь резко изменилась.

Я отчетливо помню весь этот день — с самого момента, когда я склонилась к своим детям и лампа в моей руке осветила их лица. Минь, которому тогда было четыре, обнимал Дата, которому только исполнился годик. Оба пинали теплое одеяло во сне.

А в дальнем углу широкой кровати из моего детства Нгок что-то бормотала во сне. Ты помнишь, Гуава, как красива твоя мама теперь, но и не представляешь, какой она была хорошенькой в детстве — молочно-белая кожа, длинные ресницы, губы цвета лепестков розы. Укутанная в шелковое одеяло, она походила на фею, которая вот-вот выберется из своего кокона.

— Дети, я буду очень скучать, — прошептала я. Всего через несколько часов нам с ними предстояла первая разлука: я собиралась в Ханой на долгих двенадцать дней. Так и хотелось сгрести их в охапку, прижать к груди. Но я только получше укрыла моих сыновей и выскользнула из комнаты под мерный гул зимнего дождя, барабанившего по крыше.

Дрожащий свет лампы, которую я держала в руке, привел меня в спальню, которая когда-то давно была кладовкой.

— Зьеу Лан, ты не спишь? — спросил тихий голос проснувшегося мужа. Я задула лампу и улеглась в нашу постель.

— Ты во сколько уезжаешь, em? [16] — спросил Хунг, прильнув лицом к моему. Он закутал меня в теплое одеяло.

— В три часа утра.

— Напрасно ты мне не разрешаешь поехать вместо тебя. Женщинам в такой долгий путь пускаться опасно.

— Да ладно тебе, anh [17] Хунг. — Я с тихим смехом отмела эту идею. — Папа и брат Конг обо мне позаботятся. Да и потом, надо почтить визитом учителя Тхиня.

Я планировала заглянуть к моему детскому учителю, полюбоваться его домом на Серебряной улице. К тому же мне выпал шанс помочь папе. Семейное дело переживало не лучшие времена. Вторая мировая война охватила мир, а в нашу страну вторглись японцы. Они начали править нами руками французов, и на народ обрушился новый шквал налогов и обязанностей.

— И всё же Ханой ведь так далеко, ет, — продолжал Хунг с тревогой. — Я уже тебе рассказывал: один учитель из моей школы слышал истории о том, как японские солдаты разоряют северные деревни и нападают на мирных жителей.

— Да это просто сплетни, anh, тебе разве так не кажется?

— Как знать, а вдруг правда? Эта безумная война дала япошкам слишком уж много власти.

— Не стоит так уж переживать, — я подтянула одеяло повыше, накрывая им руку Хунга. — Я же тебе много раз говорила: папа знает все дороги. — А потом напомнила ему, что все эти зверства, по слухам, творятся на севере, у самой китайской границы, вдали от тех мест, через которые пролегает наш маршрут.

— Обещай, что будешь осторожна, — взмолился Хунг.

И чего он так переживает, подумала я. Японцы объявили по радио, что азиаты не враги другим азиатам и что они прибыли к нам с миром. Пообещали помочь Вьетнаму обрести независимость. Я же своими глазами видела, какие они вежливые, эти японские солдаты. Их отряд проходил через нашу деревню. Сперва их коричневая полевая форма, начищенные до блеска сапоги и свисающие с пояса мечи меня испугали. Но потом солдаты робко постучали к нам ворота и спросили у мамы, нельзя ли им поесть у нас во дворе. Они были совсем еще юные и дружелюбные. Играли с моими детьми, пинали с ними мячи, набитые перьями, — высоко, до самых небес, и смеялись, совсем как вьетнамские мальчишки.

На меня навалился сон, а проснулась я под торопливые шаги, голоса и топот буйволов по нашему двору. Нащупала в темноте вещевой мешок, который заранее положила у выхода из спальни, и тенью выскользнула наружу.

На веранде, при свете трех больших керосинок, мои родители, Конг, его жена Чинь и госпожа Ту складывали на длинную телегу мешки с картошкой. Колеса у телеги были большими, а ее деревянный остов был прикрыт полотнами из пальмовых листьев.

На улице шел дождь. Пара водяных буйволов с длинными, загнутыми кверху рогами пожевывали свежую траву.

Я поспешила к родным, чтобы помочь, стукнулась коленом о бортик тележки и едва не упала.

— Эй, осторожнее! — Конг схватил меня за руки и оттащил в сторону.

— Не ушиблась? — обеспокоенно спросила Чинь с мешком в руках.

— Да ерунда. Наверное, у меня уже «сонное похмелье» — слишком уж много дрыхну, — смущенно ответила я.

— Да ты ведь полночи Дата грудью кормила и не спала, Зьеу Лан! — напомнила госпожа Ту, протягивая мешок моему отцу, который забрался в телегу.

— Пока тебя не будет, Дат как раз отвыкнет от груди, — заметила мама и наклонилась за мешком. — Всё-таки ему уже год и месяц!