— И сколько же ты велела Хань ждать, пока ты вернешься?

На этот вопрос я не смогла ответить.

— Видишь, ты нас и впрямь выбрасываешь. Раздаешь чужим людям, — Нгок опустила голову. Плечи ее задрожали. А когда она снова посмотрела на меня, в ее взгляде читалась ярость.

— Я тебя никогда не прощу, мама. Никогда не прощу, что ты так с нами поступила. Ни за что.

Нгок еще много дней и ночей со мной не разговаривала. Нас осталось всего четверо, но легче от этого не стало. У нас кончились спички, и теперь мы уже не могли разжигать костры. А голод и усталость сделались нашими вечными спутниками.

Как-то ночью я оставила спящих детей и подошла поближе к деревне. Дорогу мне освещала полная луна. Она же стала свидетельницей моей кражи. Я нашла грядки с арахисом и торопливо выдрала несколько растений.

С первым криком петуха я разбудила детей, и мы покинули место привала. Только когда солнце уже было в зените, я согласилась сделать передышку. Тхуан и Нгок аж глаза округлили от изумления, когда я достала из карманов горсти арахиса в скорлупе.

— Где ты это взяла? — спросила Нгок. Ее голос был точно музыка нового дня.

— Украла вчера ночью, — с улыбкой ответила я.

Она отвернулась и принялась ломать скорлупки и кормить Тхуана.

— Мам, а где братец Дат и сестра Хань? — спросил он.

— Мы скоро с ними увидимся. Они у моих друзей.

— Я к ним хочу! — вскричал Тхуан.

— Тсс. Мы скоро с ними увидимся, — повторила я и прижала сына к себе.

Я превращалась в плохую мать и превосходную лгунью, Гуава. Я видела кипучую злобу в глазах твоей матери, и мирилась с ней. Да, я заслуживала осуждения за то, как поступаю со своими детьми. Но я должна была их спасти.

Мы остановились на ночлег. Нгок тихо ела арахис, сидя поодаль от нас. Я больше не могла молить о прощении. Я знала, что это бесполезно.

В следующей деревне я украла немного маниока, но без костра нам пришлось есть его сырым, и после такого ужина нам стало плохо.

С тех пор мы стали перебиваться водой и дикими плодами, которые иногда встречались по пути. Еще мы ели молодые побеги риса и траву. Я твердила себе, что мы доберемся до Ханоя вместе. Меня как никогда переполняла решимость.

Но всё изменилось, когда Тхуан заболел.

Это была уже не диарея, а какой-то другой недуг. Он с ног до головы покрылся густой красной сыпью.

— Мама, у меня голова кружится, — пожаловался он. — Сестрица Нгок, помоги мне. Ой, как же ноги болят!

Я попыталась сбить ему жар водой. Ничего не вышло.

Отчетливо помню, как сидела в неведомой глуши с Тхуаном на руках. Он весь дрожал и был горячим-горячим.

Когда я попросила твою маму присмотреть за Сангом и ждать меня, она возражать не стала. А вместо этого подошла ко мне, забрала Тхуана у меня из рук, прижала к себе и сказала, что очень его любит. А потом отпустила меня.

Тхуан был легким, как перышко. Подхватив его на руки, я бежала к ближайшей деревне. Смогу ли я найти знахаря, думала я. Согласится ли он помочь за два цента, которые у меня остались?

В деревне не было ни деревьев, ни кустов. Прятаться тут было негде. Когда я вышла на грунтовую дорогу, моим глазам открылась суматоха, а в уши ударили угрожающие крики, улюлюканье и барабанный бой. Люди сновали кто куда. Земельная реформа была тут в самом разгаре.

Я надвинула пониже на лоб потрепанную шляпу и поспешила в центр деревни. Когда навстречу мне двинулась толпа, сердце тревожно заколотилось. Когда в руках у людей мелькнули увесистые дубины, я упала на колени у дороги и, прижав к себе сына, вытянула руки.

— Господа, смилуйтесь над нами! Мы очень голодны!

Осторожно выглянув из-под полей шляпы, я увидела в толпе женщину с кроличьими зубами. Торговка мясом! Я глазам своим не верила. Неужели она всё еще меня ищет? Много времени прошло, прежде чем я узнала, что наша деревня должна была стать образцовой по части проведения Земельной реформы. Важные чиновники планировали приехать туда из самого Ханоя, чтобы проинспектировать трибунал. Местные власти ожидали серьезные неприятности, если они не сумеют найти нас с Минем. Вот они и выслали за нами столько «охотников».

Торговка мясом вышагивала в толпе разъяренных мужчин и женщин и всматривалась в лица прохожих. Она вряд ли ожидала, что я — богатенькая землевладелица, которая прежде сидела в прохладном теньке и ела из золотых мисок, — превратилась в попрошайку, которая сидит у дороги с одним хворым ребятенком вместо шести здоровых.

Когда толпа прошла мимо, я встала на ноги. Свернув в переулок, подальше от людей, я наткнулась на старушку. Она так сильно горбилась, что верхняя часть тела была параллельна дороге. Старушка шла, опираясь на бамбуковую трость.