– Итак, каковы первые впечатления? Думаете ли вы, что текст подлинный?

Максвелл отпила глоток кофе, отщипнула кусочек пахлавы.

– Вопрос глупый, и вы сами это знаете. Будь там анахронизмы, о них бы сообщили, и никто бы текстом не интересовался.

– Может быть, и глупый. Помните новый шекспировский сонет?

– Ваша правда, доктор. Ладно, то, что пьеса слабая, не исключает, что ее написал гений. – Она поставила чашку и зашуршала страницами. – Во всяком случае, Виолетта вполне в духе Марло. Все его женские персонажи ужасны.

– Я бы сказал, они не столько ужасны, сколько отсутствуют. Они – фон…

– Бутафория и вещи, вы хотите сказать? Либо коварные шлюхи? По всему, он совершенно не разбирался в женщинах.

– Эллен, если не разбираться в женщинах – грех, то все мы… ладно, к черту. Или вы полагаете, что он все-таки был голубой?

– Господи, я считала это «общепринятым», – сказала она, показывая тоном, что думает о тех, кто верит в «общепринятое». – Я про «все, кто не любит мальчиков и табак, дураки» [64] .

– На сей раз ваша правда, миз Максвелл.

– Пустяки, Ник.

– Нет. Не Ник. Николас, с вашего разрешения.

Она глянула с некоторым удивлением:

– Ладно… А вы считаете, что Марло был гомосексуалистом?

– Я считаю, что нет убедительных доказательств ни того, ни другого. Существенно ли это для пьесы – вопрос другой.

Он постучал пальцем по кофейной чашке. У каждого историка есть свои методы, и не всегда легко объяснить их другому историку. Хансард отлично знал, что его методы – в числе самых неординарных.

– Тема эта безусловно присутствует, – сказала Эллен. – Как и в «Эдуарде Втором». Однако такое было нелегко поставить на сцене.

– А вот это интересный момент. Ставили ли пьесу на сцене? Если ставили, должны быть записи в архиве какой-нибудь труппы… Закончили?

Она допила последний глоток.

– Да.

– Пройдемся?

Они прошли по Чаринг-Кросс-роуд, мимо булочных и музыкальных магазинов, заглядывая в витрины книжных. На Кембридж-серкус Эллен сказала: «Гляньте, здесь работает Джордж Смайли» [65] , и Хансарду сделалось чуточку не по себе. Они зашли в паб выпить биттера и полистать текст на свету.

Однако листы так и остались в сумке, а они просто выпили по пинте, а затем еще по полпинты, глядя друг на друга под гул чужих разговоров и звон игровых автоматов, тонущий в мягком ковре музыки.

– Вы женаты, Николас? – спросила наконец Эллен.

– Был. Луиза умерла. Несколько лет назад.

– Извините. Она болела?

– Это было ужасно, но теперь это позади.

В уголке паба включился музыкальный автомат.

– Замечательный гитарист, – сказал Хансард, не понимая, нарочно сменил тему или случайно.

– Вы на чем-нибудь играете?

– Нет.

– А ваша жена играла?

Хансард посмотрел на Эллен. Ее открытый любопытный взгляд внезапно омрачился. Она закусила губу.

– Ой, извините. Исследовательская привычка.

– Ничего страшного. – Желая показать, что она и впрямь не допустила бестактности, он продолжил: – Она играла на блок-флейте. Начинала с флейты, в университете, но… по ее словам, это совсем не тот кайф. Маленькую пластмассовую блок-флейту можно было носить в сумке и вытаскивать где захочется, а флейта – это слишком… слишком.

Он изобразил, как подносит флейту к губам, пробежал пальцами по клапанам и внезапно увидел Луизу на траве, лучащуюся светом, как в телерекламе духов, и не смог подобрать слова для своей мысли.

– Слишком церемонно, – тихо проговорила Эллен. – К тому времени, как она собирала свою длинную серебристую флейту, люди ожидали чего-то величественного и надмирного, а ей просто хотелось сыграть приятную мелодию.

– Да, – сказал Хансард. – Я подарил ей маленькую деревянную окарину на шнурке… Вы на чем-нибудь играете?

– На струнных по большей части. На гитаре и лютне. В университете я играла в группе с тремя другими студентками исторического факультета. Мы назвали ее «Палимпсест» – в том смысле, что рок написан поверх фолка.

– Как у Fairport Convention или Steeleye Span.

– Да. Мы играли в подвальчиках. Ничего из этого, естественно, не вышло. Думаю, так обычно и бывает. Это как с историей, верно, профессор Хансард? Увлекательное занятие, но не кормит.