— Томик, за что мне влепят в лоб пулю, за то тебе дадут пять лет общего режима.

— Не понимаю…

— О любви говорю, мать твою, о любви!

— Саша, успокойся.

Тамара провела ладонью по его пылающей щеке, отчего он спросил почти тихим голосом:

— Ты меня любишь?

— Сколько раз повторять…

— Тогда возьми на себя.

— Что взять?

— Хотя бы пару трупов.

Надежду, которая екала в груди, начал разъедать страх. Нет, не тот, который был до сих пор, не боязнь за его жизнь и за свою судьбу… Страх совершенной непоправимой ошибки. Да и страх ли? Каким словом можно выразить то, что еще тяжелее обиды? Он преступник — и с этим она смирилась, — потому что любил ее, но теперь…

— Саша, неужели меня не жалко?

— Отсидишь и выйдешь.

— Мне бы надо тебя ненавидеть, а я люблю…

— Давай по эпизодам. Укол старику ты ведь сделала?

— Нет, не я.

— Не блефуй, а вспомни. Ты же его уколола!

— Разве…

— Вспомнила? А укол Мазину в подвале помнишь?

— Нет.

— Взяла металл и на второй день отвезла в гостиницу своему подельнику Гюнтеру. Разве не так?

— Так.

— «Медвежонка» на даче стибрила и тоже передала Гюнтеру в аэропорту. Так?

— Так.

— Голубоглазый оперативник в лесу оступился и полетел в яму. Так?

— Так.

— Фальшкупюры им не доказать. Ну, а с трупом артиста Веткина я выкручусь. Допустим, необходимая оборона. Томик, двойника я год искал…

Тамара почти не слушала. Даже граната, которую она сквозь ткань ощущала в кармане его брюк, не трогала и не пугала. Тамара вглядывалась в его лицо. Длинный заточенный нос, узкий подбородок, остренькие скулы… Господи, да у него же морда клином!

— Запомни, тобой командовал и расплачивался Гюнтер. А ты лишь выполняла. Повтори.

— Я проста, как с моста.

— Тварь безмозглая!

Зазвонил мобильник.

После осмотра места происшествия — труп в парадном с двумя пулевыми ранами — у меня, естественно, взъярилась изжога. В буфет к Маше подняться я не успел. Позвонил начальник РУВД и голосом почти елейным, которого у полковника век не было и не должно быть, просил срочно выехать на одно мероприятие. Назвал он его скромненько: побеседовать с одним товарищем…

Коттедж-монстр стоял среди размеченных участков под новое строительство. Я помнил: когда-то здесь посадили деревья и разбили парк. Безвкусные дорогие коттеджи и разномастные домишки садоводств сметали леса и поля, метя все вокруг стихийными свалками. А ведь было…

Мою ностальгию пресек капитан Оладько. Он ввел в курс дела и дал мобильник.

— Шампур окон не открывает. Мы вычислили номер его телефона. Попробуйте, Сергей Георгиевич, а?

Попробовать можно. Я набрал номер, не надеясь на ответ, но он прозвучал, хрипло и пьяно:

— Какая сука бренчит?

— Юрий Казимирович?

— Ага, был Шампуром, а стал Юрием Казимировичем.

— Я в каждом вижу человека.

— Да кто ты?

— Следователь Рябинин.

— Мент?

— Нет, я из прокуратуры.

— Все одно — мусор.

— Юрий Казимирович, поговорить надо.

— Чтобы я дверь открыл?

— Побеседовать о жизни…

В разговоре два источника информации: речь и лицо. Лица я не видел, поэтому вести целенаправленный разговор было непросто.

— Следователь, туфтишь с первых слов… У меня впереди есть жизнь?

— Есть.

— Да ведь расстреляете, падлы!

— Теперь не расстреливают.

— А пожизненное лучше? Парился на шконках и на параше сидел — знаю.

— Но это все-таки жизнь…

— А я смерти не боюсь.

— Животные тоже смерти не боятся, потому что о ней ничего не знают.

— Следователь, я-то знаю…

— Знают те, кого ты убивал. А сам ты уколешь, пальнешь, ударишь — и убежишь. Тебя бы надо в морг сводить. На месте происшествия труп я видел, раздутый, как бегемот, — ткни и вытечет.

— Следователь, к чему ты эту хреновину ботаешь?

— К тому, что жизнь лучше смерти.

По выражению лица Оладько, по взгляду командира собровцев, по шепоту оперативников я видел: они тоже считают, что я хреновину ботаю. Может быть, у психологов есть четкие разработки, о чем говорить с рецидивистом, взявшим заложников. Я же по наитию. Хорошо уже то, что Шампур поддерживает разговор.

— Это, следователь, смотря какая жизнь.

— Юрий Казимирович, жизнь ты не ценишь, потому что не умеешь жить.

— Я-то не умею? Следак, ты существуешь на зарплату деревянных, а у меня долларов, как у олигарха. Самолет могу купить вместе со стюардессами. У тебя, небось, супруга толстая и старая. Я имел телок любой национальности. Каракалпачка была, индуска, из Парижу была мамзель с двумя влагалищами… У меня были девки, у которых что нижнее белье, что кожа — атлас. Ты, небось, ешь суп да котлеты… Я могу пить натуральный коньяк «Наполеон», а могу налить себе фужер «Шанели номер девятнадцать»; могу воблу жрать, а могу пойти в японский ресторан «Ероно-таки»; могу курить «Парламент», а могу «Винстон»… Подожди, следователь, сделаю глоток.