Я подождал. Собровцам ждать надоело, и командир предложил оригинальный план: с крыши пустить газ в каминную вытяжную трубу. Все уснут. А ребенок? Были и другие варианты: взорвать окно, дверь… А ребенок? И главное, мы не знали, начнет ли Шампур отстреливаться.

— Следователь, трави дальше свою хиромантию…

— Юрий Казимирович, смысл жизни заключается не в том, что ты перечислил.

— Какой смысл? Страна не карачках стоит перед Западом и денег просит. И каждый хочет срубить бабки, доллары.

— Люди разные есть.

— Следак, а ведь ты лох.

— Верю в лучшее.

— Следак, ты лох в натуре: такого братана, как я, хочешь уговорить.

— Да, Юрий Казимирович, мои слова рассчитаны на умного человека.

— Хочешь сказать, что я дурак?

— По-моему, умный человек не способен на жестокость.

— Все братаны — дураки?

— Злоба, жадность, пьянство, несправедливость и так далее— от непонимания смысла жизни. А почему не понимают? От глупости.

— Мыслишка, как между ног шишка.

— По-моему, зла в мире нет, а есть глупость.

— А ты первый дурак. Гонишь туфту человеку, которому гнить в камере до смерти.

— Юрий Казимирович, а тебе известно, что после двадцати лет отсидки пожизнинник имеет право обратиться с просьбой о помиловании и она будет рассмотрена?

— Мать твою наизнанку! Да через двадцать лет мне будет полтинник; какая жизнь?

— Мне пятьдесят. Прекрасный возраст, Юрий Казимирович. Давай мне сейчас тридцать, не возьму.

— Все менты — гниды! Говоришь со мной за жизнь, а твои сотоварищи налет готовят.

Сотоварищи готовились. Привезли две раздвижные металлические лестницы. У стены за углом стояли гигантские стальные крючья. Лежал смотанный трос с каким-то блоком. Подкатил небольшой трактор, видимо, дергать этот трос, уцепленный за оконную раму. По крыше ползли собровцы.

— Юрий Казимирович, приходится, если ты добровольно не хочешь…

— Следок, ничего у вас не выйдет.

— Почему же?

— Если примените силу, я перестреляю всех заложников.

— Сволочь ты поганая! — не вытерпел я.

Душевная беседа кончилась. Следователю, который ведет дело преступника и который видел его жертвы — видел трупы, — нравоучительные разговоры не под силу. Не вышло из меня переговорщика. В моем арсенале оставались одни угрозы. Но чем можно запугать убийцу, обреченного на пожизненный срок?

Я считал, что Шампур разговор прекратит. Неожиданно для меня, он расхохотался и трубку’не бросил:

— Что, следак, нервы не выдержали?

— Не выдержали. Своей жизнью можешь распоряжаться, но зачем губить еще четверых? Зачем губить ребенка?

— У меня выхода нет.

— У тебя совести мало.

— Следак, совести нет вообще. Выдумка коммуняков.

— Даже у тебя она есть.

— Туфту не гони…

— Я докажу. Ты ведь смерти не боишься?

— Никого не боюсь.

— Кроме совести. Пьешь, наверное, не первые сутки. А почему?

— Потому что выпить охота.

— Нет, Шампур, совесть ты заливаешь алкоголем.

Видимо, его дергали. Какая-то возня. Не то мебель двигали, не то двери запирали. Говор непонятный, далекий, скорее всего, в другой комнате. Зато бульканье жидкости отчетливое, словно лил он свое виски прямо на мобильник. Выпил, чмокнул и мне сообщил:

— Градусов сорок пять.

— Шампур, опять-таки про совесть… На твоей уже несколько жизней висят. Зачем же хочешь еще четыре души загубить?

— Да на хрена мне они…

— И я о том.

— Следователь, ты считаешь меня дерьмом первого сорта… А ведь я не алкаш и надрался по случаю. Наркоту не терплю. Уважаю тех, кто не дремлет, а по жизни колотится…

— Да, Юрий Казимирович, считаю тебя дерьмом. Не только за убийства. Вот ты в японских ресторанах жрешь… А твоя мать, старушка, капустой питается.

— Следак, дешево.

— Что дешево?

— Нету у меня матери, померла.

— Как померла, когда ее привозили из деревни Тверской области!

— Зачем привозили?

— Твой труп опознавать.

Он умолк. То ли новость о матери ошарашила, то ли мешали говорить. Топот, взвизги. Какие-то стуки по стеклу, с легким звоном. Шампур кого-то отматерил. И женский крик, видимо, Самоходчиковой: «Саша, кончай эту пытку».

— Следователь, поклянись, что про маманю не натуфтил!

— Я документ подписывал на оплату ее проезда.