— Ну и че мы вылупились? — Эти слова дворник произнес обычным способом.

«А че, нельзя?» В другой раз Витя отреагировал бы и ответил именно так. И полез бы, что называется, в бутылку. Но в другой раз. А теперь его голова была занята иным.

Все так! Все именно так, тревожно и неожиданно радостно подумал он и пошел прочь, слыша в спину сетования дворника на то, что работает только он один, а остальным все по барабану. И что вообще — если кто и работает, так только дворники. А другие только «ходют» и «срут» где попало. И совет: чем без толку шляться и пялиться, как другие работают, шел бы этот «хмырь» в белых тапках и сам бы работал. Как произносил дворник эти слова — мысленно или при помощи языка, — об этом Понеделкин уже не думал. Не думал, потому что понял: он — феномен! Но как это так — вдруг? Почему вдруг? Ах да! Машина — сигнал — скрип тормозов — парень с кулаками и в клетчатой рубахе! Испуг! Шок! Он вспомнил. Он читал о таком. Так бывает: что-то происходит, что-то неожиданное — шок, кома, каталептический сон, испуг, удар током. И человек вдруг становится другим, просыпаются в нем качества, которых раньше не было. Неведомые и необычные. И с ним это случилось. Он стал феноменом. Понеделкин — феномен!

Ему вдруг сильно захотелось узнать, что думают о нем друзья, враги, сослуживцы. Жена Женька.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он увидел на лестничной площадке Степку Пирогова из бюро эстетики. Друзьями и даже приятелями они со Степкой не были — так, перекуривали вместе, пока Витя не завязал с этой пагубной привычкой. Степка стоял на своем законном месте — в углу, возле красного застекленного ящика с пожарным рукавом — и с наслаждением затягивался сигаретой. Тонкая, плохо выбритая шкурка Степкиных щек втягивалась внутрь и прилипала к зубам.

— О! Понедельник! Опаздываешь, старик? — хрипло поинтересовался Пирогов.

— Задерживаюсь, — ответил Витя и сосредоточился, напрягся. Напряг не слух, а что-то другое. Он уже знал, где это «другое» находится. В висках оно было, но чуть дальше, к затылку, вроде бы с обеих сторон.

«Что соврешь?» — подумал Пирогов и спросил: — Что соврешь?

— Ничего врать не буду. Переходил Вересаева, чуть под самосвал не попал.

— Так тебе в травмпункт надо, — участливо посоветовал Степан и подумал: «Если Синице то же самое врать станет, найдет приключений на свою жопу». Странно: думал Пирогов не хрипло.

— В травмпункт мне не надо, так как я совершенно не пострадал. Я же тебе сказал: чуть не попал.

— Ага! — усмехнулся Степка. — Чуть не попал, но... — он посмотрел на часы, — но опоздал, пардон, задержался, не чуть. На полчаса.

— Испугался, — признался Понеделкин. — Сидел на лавочке, в себя приходил. А потом... — Витя хотел рассказать товарищу о своем благоприобретенном даре, посмотрел на него внимательно и передумал.

— Что?

— Что — «что»?

— Что потом? Ты сказал: «потом».

— Да нет, ничего. Просто в себя приходил.

— Бывает, — согласно кивнул Степка и растянул тонкие ехидные губы в широкой улыбке.

— Пойду, а то мои, небось, всякой дребеденью занимаются, пока меня нет.

— Иди-иди, Понедельник. А то сегодня понедельник. Понедельник — день тяжелый, — скаламбурил Пирогов, хохотнул и закашлялся.

Понеделкин кивнул и направился в КБ.

«Ну, Понедельник! Врать бы научился. В таких случаях врать убедительно надо», — услышал Витя мысль Степки Пирогова и, повернувшись, ответил:

— Я не вру.

В КБ царила тишина. Все занимались делом, — так мог решить любой человек, случайно заглянувший в уютный мирок конструкторов-расчетчиков. Любой, но не феномен, каким стал Витя Понеделкин.

Витя сказал: «Привет всем!»; получив ответное «Привет начальству!», сел на свое место, создал на столе рабочую обстановку и внимательно прислушался к мыслям, витавшим в замкнутом пространстве кабинета. Сначала он бросил взгляд на Дудника, сидящего справа у окна. Дудник сосредоточенно изучал какой-то документ. Как оказалось, Дудник делал вид.

«Господи, — вязко думал Дудник, — ну как же трещит голова! Куда бы ее сунуть? Был бы у нас в КБ холодильник, точно засунул бы ее в морозильную камеру. Скорей бы обед. Сбегаю домой, там еще граммов сто пятьдесят коньяка оставалось. Я точно помню. Гости когда расходиться стали, так Зинка, стерва, бутылку со стола убрала и унесла куда-то. Серый настаивал на посошке, а Зинка ему строго сказала: «Нет ничего, все выжрали, черти, алкоголики». Пришлось Серому без посошка домой уходить. А Саня с Михой не настаивали. Они-то знают — если Зинка сказала «все кончилось», значит, больше ничего не обломится. Есть там, нет ли — роли не играет. Все, значит, все... Так куда же она эту бутылку спрятала? — Дудник перевернул страницу. — Утром искал, найти не смог. А Зинку лучше не будить. Она бы мне устроила опохмелку... Так куда? На антресоли! Точно...»

С Дудником все ясно. Понеделкин перевел взгляд на задумчивого Гену Вараксина.

«Пушной зверек. Пять букв по вертикали. Последняя «а». Норка, белка, ласка, выдра. Да их таких — на пять букв с «а» на конце — полно. Надо верхнюю горизонталь разгадать. Что у нас там? Реактивный снаряд. Шесть букв. Ракета. Подходит. Что с пушным зверьком. Первая «к», последняя «а»».

«Кошка», — хотел подсказать Вараксину Понеделкин.

«Кошка, что ли?» — подумал Гена.

«Не понял... — мысленно удивился Понеделкин. — Я что, не только читать, но и передавать мысли умею?».