Было странно и приятно, хотя раньше ничего подобного со мной не происходило.

Я хотела открыть глаза, но веки не слушались. Хотела пошевелиться и не могла. Только чувствовала эту пульсацию, которая становилась всё сильнее, всё глубже, захватывая меня целиком.

Внизу живота словно завязался тугой узел, который пульсировал в такт сердцебиению. С каждым ударом сердца жар становился сильнее, разгоняя кровь быстрее, заставляя тело выгибаться, тянуться куда-то, к чему-то, чего я не понимала, но чего оно жаждало.

Потом стало хорошо. Очень хорошо. Так хорошо, что я не сразу поняла, что это я тихо постанываю. Звук этот рождался где-то в груди и вырывался наружу помимо воли.

Стон был тихим, почти жалобным, но в нём не было боли, только непонятное чувство, которое захватило меня целиком.

Тело попыталось потянуться, выгнуться, чтобы жар заполнил целиком, и не смогло. Что-то держало, не давало двигаться. Но это не пугало. Наоборот, от этого ощущения становились только ярче.

Я чувствовала, как каждая клеточка тела наливается энергией, как мышцы сводит сладкой судорогой, как по позвоночнику пробегают волны тепла. Дыхание стало частым, прерывистым, а в груди росло что-то огромное, нестерпимо требующее выхода.

Внутри что-то поднималось, как волна перед штормом. Я не понимала, что происходит, но тело знало. Оно чего-то ждало, тянулось, требовало. И когда волна накрыла с головой, когда всё внутри взорвалось ослепительным, невиданным светом, я вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и распахнула глаза.

Крик вырвался не от боли, нет. Это было что-то другое, чему я не знала названия. Тело выгнулось в последней, самой сильной судороге, и потом вдруг наступило затишье. Такое полное и глубокое, что я на мгновение испугалась — не умерла ли?

Но нет, вроде бы была жива.

Темнота. Вокруг по-прежнему была только темнота. Ничего не изменилось.

Но дыхание сбилось, сердце колотилось с немыслимой скоростью, а тело всё ещё содрогалось от отголосков внутренней вибрации. Я не понимала, что это было. Не понимала, почему мне так хорошо и так странно одновременно. Не понимала, почему я вся горю и дрожу.

И тут я почувствовала руку. Тёплую ладонь, лежащую на моём животе — там, где только что пульсировал жар. Чужие пальцы, расслабленно прикасающиеся к телу сквозь ткань ханьфу.

— Что... — Голос сорвался, пришлось сглотнуть и начать заново. — Что это было?

Рядом раздался вздох. Глубокий, тяжёлый, будто человек поднимал непомерную ношу.

— Либо юные заклинательницы устроены не так, как все остальные люди, — голос Хэй Фэна звучал странно — глухо, с какими-то новыми нотками, которых я раньше не слышала, — либо задача оказалась сложнее, чем я думал, либо за годы отсутствия я отстал от жизни, и в человеческом организме появились неизвестные мне отклонения.

Я моргнула в темноте, пытаясь осмыслить услышанное. Ничего не поняла.

— Что? — переспросила я. Голос всё ещё дрожал, тело не желало успокаиваться. — Какие отклонения? При чём здесь...

Я замолчала, потому что воспоминание о том, что только что было, снова накрыло волной. И — о Небеса — мне захотелось ещё. Опять почувствовать эту восходящую, взрывную, ослепительную энергию.

Я прикусила губу, прогоняя наваждение. Но мысль уже засела в голове.

— Может... — Голос дрогнул, но любопытство и странное, незнакомое доселе желание пересилили смущение. — Может, ещё раз попробуешь? Если эта... проверка... так важна? Поищешь отклонения?

Тишина. Такая долгая, что я уже решила — демон не будет отвечать. Но рука по-прежнему лежала на животе, а пальцы невзначай дрогнули, словно погладили.

Хэй Фэн кашлянул. Совсем не демонически, а как-то очень по-человечески.

— Нет, — сказал он коротко. И убрал руку.

Сразу стало холодно, пусто и почему-то обидно. Я хотела попросить положить обратно, но язык не повернулся.

— Это ответный отклик ци. — Голос демона звучал теперь ровнее, хотя в нём всё ещё чувствовалось что-то неуловимо другое. — Пока ты спала, я пытался понять, почему у тебя такие проблемы с управлением энергией.

Я замерла, забыв про странные ощущения.

— Проверил все каналы. Выделил из своей ци те крохи светлой, что поглотил при первом вторжении, и заменил тёмную ци внутри тебя на твою собственную.

Он говорил об этом так обыденно, будто речь шла о покупке овощей на рынке. А я... я пыталась осмыслить. Он вернул мою ци? Ту самую, что выжег в первую ночь? Ту, по которой я плакала?

Руки сами прижались к животу, где ещё недавно лежала его ладонь.

— Но как? — выдохнула я. — Разве можно разделить тёмную и светлую ци? Это же как... как выделить чистую воду из чернил?