В темноте раздался тяжелый вздох. Потом движение, увлекающее меня за собой. Шорох одежды — Хэй Фэн садился на край лежанки.

— Садись, — сказал он коротко.

Я послушно опустилась рядом, всё ещё не отпуская его рукав. Камень подо мной был холодным, но чужое присутствие рядом грело лучше любого огня.

Хэй Фэн потянул руку, освобождая ткань, и я уже хотела снова вцепиться, как вдруг почувствовала, что он перехватывает мои пальцы, так же как в коридоре.

— Ложись, — сказал он. — Отдохни.

Я легла, не выпуская его руки. Каменная лежанка была жёсткой, холод пробирал сквозь одежду, но рядом... рядом было тепло. Я чувствовала, как Хэй Фэн устраивается — не вплотную, но близко, так что исходящее от него тепло согревало.

А потом от его ци согрелся и камень, заставляя снова чувствовать себя жалко, что мне не доступно даже такое простое действие, как контроль температуры тела и окружающего пространства.

Тишина. Только наше дыхание. Моё всё ещё сбитое, прерывистое, и его — ровное, глубокое, как дыхание спящего зверя. Я вслушивалась в него, и постепенно моё собственное сердце начинало биться в такт.

— Ну и что мне с тобой делать? — Голос Хэй Фэна прозвучал в темноте тихо, будто он спрашивал не меня, а самого себя. В этом голосе была усталость и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.

Я сглотнула. Ответ пришёл сам собой, вырвался раньше, чем я успела подумать:

— Спасти из этого места.

Тишина. Потом — короткий смешок, тёплый, почти живой.

— Ты понимаешь, кого просишь об этом, Светлячок? — Его голос звучал теперь совсем рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих волосах.

Я повернула голову в темноту, туда, где, как мне казалось, было его лицо.

— Да, — сказала я тихо, но твёрдо. — Самое страшное чудовище Лабиринта.

Он не ответил. Но рука, сжимавшая мои пальцы, чуть дрогнула. Или мне показалось?

В темноте было тихо. Только капала где-то далеко вода, только дышали мы. Лежали рядом, в этой каменной тьме, где стены не двигались, где можно было не бояться. Я закрыла глаза — хотя какая разница, открыты они или нет — и слушала его дыхание. Ровное, глубокое, оно убаюкивало и прогоняло остатки страха.

Тепло, исходившее от него, казалось, проникало всё глубже, пока не дошло до середины груди. Это было странное, незнакомое чувство, будто я не просто согревалась, а наполнялась чем-то живым, тёплым, что разливалось по телу, заставляя мышцы расслабляться ещё больше, а мысли — затихать.

С ним было не страшно. Даже когда он молчал. Даже когда не отвечал. Даже когда вокруг была только тьма. Особенно когда рядом была только тьма.

Он вдохнул глубже. Воздух пах влажным камнем, старой пылью и тонким привкусом чужой воли. Хэй Фэн не просто бросил его в яму; он выстроил её, как музыкант выстраивает пьесу: вступление, тема, развитие, кульминация. Только ноты здесь были коридорами, поворотами и ловушками.

Кай Синхэ поднял флейту к губам, но не заиграл сразу. Сперва он сделал шаг вперёд, потом другой, позволяя своим шагам отозваться эхом. Лёгкий звук подошвы по камню прокатился по коридору и вернулся разом из трёх направлений — спереди, справа и слева. Лабиринт издевался: даже простой шаг становился ложной подсказкой.

Тогда Кай Синхэ понял: здесь звук — не только помощник, но и приманка. И всё же он был заклинателем звука, а не немым монахом.

Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»

Сон не был спокойным.

Сначала мне стало холодно. Так холодно, будто каменная лежанка вытягивала последнее тепло, оставшееся в теле. Я попыталась поджать ноги, съёжиться, но что-то мешало — рука, за которую я держалась, не давала свернуться в клубок. Или не рука, а что-то другое. Я не понимала.

Потом холод сменился жаром. Он разливался где-то глубоко внутри, в самом низу живота, там, где должно было находиться средоточие ци. Жар пульсировал, становился то сильнее, то слабее, будто кто-то дёргал за невидимую струну, и она вибрировала, отзываясь во всём теле.

Это было похоже на то, как если бы кровь вдруг побежала быстрее, горячее, наполняя каждую жилку, каждый сосуд. Жар поднимался выше, к груди, и там разливался томительным, сладким теплом, от которого перехватывало дыхание.