— Да, — пробормотал он, запечатлев грубый, дрожащий поцелуй на моей макушке. — Я знаю.

Я не отпускала его. Пока нет. До тех пор, пока по берегу не захрустели тяжелые шаги и я не почувствовала, как изменилось гравитационное поле вокруг нас.

Райкер.

Я обернулась как раз в тот момент, когда он подошел, и тут же оказалась в его объятиях.

Его тело было твердым и обжигающе горячим даже сквозь мокрую одежду. Его грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к моей; каждый вдох был глубоким и контролируемым, словно он все еще не вернулся с войны. Его пальцы зарылись в мои волосы, приподнимая мое лицо и заставляя встретиться с ним взглядом.

Мир вокруг нас пылал, сирены разрывали ночь, но я видела только его.

Уилл задержался лишь на мгновение, прежде чем резко выдохнуть и отступить; проведя рукой по влажным волосам, он окинул взглядом царящий хаос. Его лицо ожесточилось, когда он направился к людям на берегу и тут же вступил в разговор с одним из братьев Райкера. Теперь он был сосредоточен на другом: на докладе, обеспечении безопасности и попытках осмыслить произошедшее.

Он не видел, как Райкер притянул меня ближе. Не заметил, как мои пальцы сжались на его промокшей рубашке, и как у меня перехватило дыхание, когда его большой палец провел по моей скуле. Не видел, как Райкер смотрит на меня — так, словно я была единственным, что имело значение.

И, наверное, пока что так было даже лучше.

Темные глаза Райкера блуждали по моему лицу, словно он искал доказательства того, что я настоящая, что мы оба настоящие.

И заговорила не я. Заговорил он.

— Я же обещал тебе.

Моя грудь провалилась. Рыдание, вздох, смех — я не знаю, какой звук вырвался из меня, знаю только, что не смогла его сдержать. Я потянулась к нему, впиваясь в его губы отчаянным, обжигающим поцелуем, вливая в него каждую унцию своего облегчения и все свои разорванные в клочья эмоции.

Его ответ был мгновенным. Свирепым. Всепоглощающим.

Он приподнял меня, мои ноги обхватили его за талию, а его руки намертво прижали меня к нему; его хватка была собственнической, оставляющей синяки и абсолютно идеальной. Он целовал меня так, будто все еще заявлял на меня свои права, будто мы только что не пережили, мать его, взрыв, и будто ему было абсолютно плевать на десятки людей, глазеющих на нас.

— Я, блядь, люблю тебя, — выдохнула я ему в губы, зарываясь пальцами в его волосы и дрожа всем телом. — Я люблю тебя, Райкер Дейн.

Его тело напряглось до предела. А затем...

— Скажи это еще раз.

Я обхватила ладонями его лицо, удерживая его взгляд и позволяя ему увидеть правду в моих глазах.

— Я люблю тебя.

Что-то внутри него сломалось.

Его губы снова обрушились на мои, и в его груди зародился рык; когда он наконец отстранился, его руки сжали мое лицо, а лоб прижался к моему лбу.

— Я проведу всю оставшуюся жизнь, доказывая, что ты права, — пробормотал он.

В тот момент мир мог бы рухнуть, и мне было бы все равно. Он был жив, и они оба были живы. И неважно, что будет дальше, неважно, какая война все еще назревала в тенях — этот момент принадлежал только нам.

РАЙКЕР

Мы выжили.

Чертово везение, вот и все. Чистое, блядское везение, что какой-нибудь гигантский обломок пирса не пронзил нас прямо в воздухе. Что мы не потеряли сознание в воде и не ушли на дно до того, как до нас добрались лодки. Что взрыв не поглотил нас целиком, оставив федералам лишь обугленные останки, которые пришлось бы соскребать с песка.

Но, повезло нам или нет, мы вернулись в Доминион-холл и все еще дышали. Избитые, в синяках, но живые.

Дом был переведен в режим строгой изоляции, но хаос не утихал: разрывались телефоны, раздавались громкие голоса, а в военной комнате не смолкал гул быстрых, напряженных переговоров. Местная полиция, федеральные агентства — все они жаждали ответов, но никто из них не собирался услышать правду.

Я уже разобрался с копами, выдав им версию, которая оставляла нас чистыми: частная операция по обеспечению безопасности пошла не по плану, сорвался обмен выкупом, мы понятия не имеем, кто за этим стоит, но будем рады, если правосудие восторжествует, господа офицеры. Это было все, что им нужно было услышать. Отделаться от федералов будет сложнее, но я разберусь с ними так же, как разбирался всегда.

Настоящей проблемой был Уилл.

Он сидел напротив меня в военной комнате, забинтованный и в синяках; один его глаз почти полностью заплыл. Порезы на лице перестали кровоточить, но последствия плена и пыток залегали куда глубже видимых ран. Он сидел напряженно, со сжатой челюстью и потемневшим взглядом. И он чувствовал вину, потому что знал: он, блядь, облажался.

Я подался вперед, уперев локти в стол.

— Начинай говорить.

Уилл медленно выдохнул, проведя рукой по челюсти.