На третьей гравюре была она. Та самая женщина, чей портрет лежал в моей шкатулке. Та же причёска, те же глаза, то же платье с высоким воротником. Гравюра была побольше, чем в шкатулке, но изображение то же самое.

Я подошёл к двери и заглянул внутрь.

— Огрызок, ты куда? — зашипел на меня Гриша. — Сам же говорил — торопись.

Я его не слушал. Стоял в коридоре, оглядывая пустую комнату. Наверное, будь здесь кто, я бы ушёл сразу, а так…

Рядом с той гравюрой висела ещё одна. На ней женщина постарше, но с теми же чертами лица. Мать? Старшая сестра? Скорее мать. И вот она уж точно вылитая бабка, только помоложе, чем сейчас.

Я перевёл взгляд на следующую гравюру.

Снова бабка. Вот только тут её так назвать язык не поворачивался. Молодая, лет тридцати пяти, в красивом платье, с горделивой осанкой. Она красовалась рядом с мужчиной в военной форме — высоким, статным, с орденами на груди. И держала за руку маленькую девочку, стоявшую рядом. Растерянный вид и взгляд в сторону однозначно говорили, что позировать художнику девочка не хотела.

«Дочь, — понял я. — Это её дочь».

Похоже, женщина с гравюры из шкатулки — это, дочь бабки.

Я перевёл взгляд на последнюю гравюру. Мальчик лет десяти, улыбающийся, с живыми, озорными глазами. Похож на женщину с портрета — те же скулы, тот же разрез глаз. Пухлые щёки, круглое лицо.

В зеркале я заметил своё отражение. Тощий и длинный. Даже сквозь размазанную по лицу кровь и засохшую грязь, я видел, что глаза не те. Я точно не похож на этого десятилетнего пухляша, а значит, я точно не внук бабки.

Тогда откуда шкатулка? И с чего сердце Огрызка так затрепетало при виде женщины на гравюре?

Я стоял, глядя на эти лица, и внутри меня не было ничего. Ни отклика, ни воспоминания, ни боли. Память Огрызка молчала. Я пытался «услышать» её, почувствовать, откликнется ли что-то на эти картинки, на эти лица — но нет. Только тишина.

Что это значило? Может быть, Огрызок не знал этих людей. Может быть, украл шкатулку, когда в прошлый раз заходил в дом помыться. А может, бабка сама подарила ему шкатулку в приступе альтруизма. А про праносток попросту забыла.

Ответа я не знал.

Но знал другое. Каким бы образом шкатулка ни оказалась у меня — это часть прошлого, которое теперь стало моим. С которым мне предстояло жить и разбираться, при случае.

Я отошёл от двери.

Заходить в комнату и шарить по ящикам, искать ответы сейчас было опасно. Бабка могла перейти в «агрессивный режим» в любую минуту. Да и воровать у тех, кто дал нам кров и возможность помыться, было неправильно. Платить добром за добро — это не просто правило. Это основа. Без неё человек превращается в животное.

Ванная оказалась в конце коридора, за поворотом. Гриша открыл дверь, и я увидел небольшое, но чистое помещение. Белая плитка на стенах, чугунная ванна на львиных лапах, раковина с медными кранами, титан — водонагреватель, в крохотной топке которого потрескивали уже почти прогоревшие угли. На полках — бутылки, коробочки, свёртки.

— Я первый! — сказал Гриша, входя внутрь.

— Давай, — ответил я. — Только быстро.

Гриша начал раздеваться, стаскивая грязные, вонючие лохмотья. Я отвернулся, рассматривая содержимое полок.

Помылись мы быстро, забравшись по очереди в ванну и пустив тёплые, казавшиеся промёрзшему телу горячими, струи из стационарной медной лейки, закреплённой на тонкой гнутой трубе.

После того как грязь стекала с нас липкими, растекающимися по дну ванной ошмётками, оказалось, что мы не такие уж и страшные. Выйди так на улицу, да ещё в приличной одежде, никто и не скажет, что беспризорники. Лица не кривые, вполне даже симпатичные. Вот только до сих пор слабо кровоточащие свежие раны… С этим надо было что-то делать.

— Давай, поскорей, — торопил меня Гриша. — Надо ещё состирнуть шмотки по-быстрому. Вона грязи скока.

— Погоди, — остановил его я.

— Чего ещё?

— Раны обработать надо.

— Ты чё, ещё и врачом заделался? Знаешь чё делать, что ли?

Я отвернулся, выискивая пузырёк, который заметил раньше. На боку значилось «для наружного применения» и ниже, подпись от руки: «борная к-та». Пойдёт.

Дотянувшись, я достал пузырёк с полки, открыл завинчивающеюся пробку, понюхал. Он, точно он.