Он развёл руками, показывая на свои лохмотья, на грязь, которая засохла коркой на штанах.

Странное дело, бабка словно не замечала, что мы избиты в хлам и вымазаны в крови. Похоже, её сознание, и впрямь, вычленяло только обрывки реальности.

Бабка долго смотрела на Гришу, и её взгляд вдруг стал мягче.

— Конечно, внучек, конечно, — сказала она. — Идите в ванную. Воды тёплой не жалейте. Марфа ещё натопит. Полотенца в шкафу возьмите.

Гриша облегчённо выдохнул и двинулся к выходу из гостиной. Я хотел последовать за ним, но заметил, как лицо бабки меняется.

Это произошло мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Теплота исчезла, глаза стали пустыми, отрешёнными. Она смотрела уже не на нас — сквозь нас, куда-то вглубь себя, туда, где, возможно, было что-то важное и очень болезненное.

«Приступ, — понял я. — Отключка от реальности»

Я не знал, как это называется в психологии или психиатрии, но видел, что бабка поменялась.

В моей секции был мальчишка, Ваня, у которого бабушка страдала диссоциативным расстройством идентичности. Он рассказывал, как она могла быть ласковой и заботливой, а через минуту — злой и подозрительной, не узнавая его. Это была не вина бабушки — это была болезнь. Но с ней нужно было уметь жить.

Не представляю, то же самое с этой бабкой или нет, но стоило быть настороже.

Главное правило: когда такой человек «отключается» — не делай резких движений. Не спорь. Не пытайся вернуть его в реальность силой. Дай ему время. Или, ещё лучше, оставь в покое. Я не врач, а она не мой пациент.

Гриша, шагающий передо мной, вдруг остановился, развернулся и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать.

Было и ещё одно правило — не задерживайся. Потому что ласковый режим может смениться агрессивным в любую секунду.

— Идём, — сказал я Грише, дёрнув его за рукав. — Быстро.

— Но я ещё хотел спросить про…

— Идём, — повторил я жёстче.

Гриша удивился, но послушался. Мы вышли в коридор, и я потянул его подальше от гостиной, подальше от входной двери, вглубь дома.

— Ты чего? — оторопело спросил Гриша, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Я ещё хотел попросить еды. Она бы дала. Она добрая, когда в себе.

— Она уже не в себе, — сказал я тихо. — Видел, как у неё лицо изменилось? Такие люди могут передумать в любой момент. Сейчас она добрая и пускает нас помыться. А через минуту может решить, что мы воры, и вызвать патруль. Или, если сила стезевика в ней ещё осталась, попытаться напасть на нас, просто думая, что защищает свой дом.

Гриша побледнел.

— Да ладно… — протянул он неуверенно.

Я пожал плечами, мол: хочешь, верь, хочешь, не верь. Но я не врал. В начале двухтысячных, когда я только начинал работать с трудными подростками, у нас в доме жила соседка, тётя Зина. У неё была шизофрения. Она могла принести пирожки и ласково разговаривать, а через полчаса стоять с ножом у двери, потому что «чужие хотят её убить». Я научился читать эти состояния. И сейчас я видел то же самое.

— Где ванная? — спросил я.

Гриша растерянно моргнул, но кивнул и пошёл вперёд, показывая дорогу.

А я раздумывал, не стоит ли прямо сейчас развернуться и свалить из дома. Есть ли риск, что бабка придёт проверить ванну? Помнит ли она вообще, но нас впустила? Или её сознание уже окончательно сменило знак с плюса на минус? Могло быть что угодно. Но если мы сейчас попробуем уйти, то нам придётся уходить через комнату, где сидит бабка, а если она уже того… то может стать агрессивной. А вот путь в ванную был свободен. Я решил, что не показываться на глаза ненормальной — лучший выход. А помыться нам надо. Иначе дело — дрянь. Если уж найдёт нас бабка позже… будем решать проблемы по мере поступления.

Дом был большим, с несколькими комнатами, с высокими дверями и уставленными мебелью коридорами. Пусть не такими уж и широкими, но кресло или крохотный круглый столик, за которым можно было посидеть утром, выпить кофе и почитать газету (если здесь были газеты) вполне вмещались.

Половицы скрипели под ногами, но я старался ступать тихо. Где-то в глубине дома раздавались голоса — приглушённые, неразборчивые. Может, бабка разговаривала сама с собой. Может, в доме был кто-то ещё. Разбираться я не хотел.

Я смотрел по сторонам, запоминая расположение комнат, поворотов, окон.

И вдруг заметил приоткрытую дверь.

Щель была в несколько сантиметров, не больше. Но я сумел кое-что разглядеть.

Внутри кабинет. Или маленькая гостиная. Стол, кресло, книжный шкаф. Прямо напротив входа огромное зеркало в тяжёлой раме. Стоит на полу. А на стенах — гравюры. Пять или шесть, в деревянных рамках под стеклом.

Первая — пейзаж. Вторая — какой-то старик в мундире. Третья…

Я замер.